Кирпич Районный Игрок Игрок





Новости:
01.06.18 С [праздником], дорогой район! Сегодня нам исполняется полгода!
Поэтому мы приготовили для вас возможность высказать все, что [за полгода накопилось]. Развлекайтесь сами и развлекайте друг друга!
Вечера продолжает [Римма Калугина], узнайте все ее тайны!

[районы-кварталы]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [усугубить локальный внутричерепной бардак]


[усугубить локальный внутричерепной бардак]

Сообщений 1 страница 30 из 127

1

https://78.media.tumblr.com/56c0ded49e2525129997103504278f14/tumblr_p9et43U2Q81ssdfcyo3_1280.jpg
06-08.06.18 забытые вещи в закрытом заведении и совершенно неожиданная встреча.
Роман Крногорач, Виктор Чернов

Отредактировано Роман Крногорач (2018-06-02 19:24:42)

+2

2

От жилища Артура до квартиры с вещами он добирается на такси, тихо радуясь, что не знаком с водителем и что ночной холод едва коснулся кожи. Роман чувствовал себя ещё как в тумане. В холодном, густом, мешающем нормально дышать тумане.

Хотелось забиться в дальний угол, в темноту, куда не доберется этот смог, и спокойно зализывать раны, пока не будет новой информации по переводу. Поправлять скелеты в шкафу, прятать и пытаться забывать собственные секреты. Ему было бы чем заняться в изоляции.

Нет, из Энска всё же нестерпимо хотелось уехать. Первым же поездом, самолетом, лодкой. Хоть на осле, хоть пешком – в принципе, это уже роли не играло. В принципе, проблема была и не в транспорте. В деньгах, в родне, в истории, в пресловутых незавершенных делах. В деньгах, правда, в первую очередь.

Такси останавливается у родного подъезда, а Роман ловит себя на том, что большую часть пути разглядывал панель бардачка, наслаждаясь пустым шумом в голове и ощущением нереальности происходящего. Ощущением, что отношения ко всему этому миру Роман не имеет совершенно никакого. Он расплачивается, доходит до двери квартиры. И только там обнаруживает пропажу ключей.

Надеясь, что соседи, уже причислявшие его к алкоголикам, любящим устраивать во дворе зарисовки на тему бойцовского клуба, не вызовут полицию, руководствуясь черт знает чем, Роман вывалил содержимое рюкзака на пол. Памятуя, что раньше в подъезде убирались, он слабо понадеялся на это. Сейчас, если эта традиция и поддерживалась, делала это точно не баба Люба. Нынешний уборщик, если был, оставлял много пыли.

Пыль осела на кожаной, чуть потрепанной, обложке ежедневника. На ручках. На обложках документов. На бумажнике. Телефон, едва ощутимо, повис в закрытом кармане. Со странной надеждой он перерыл остальные карманы, и, отряхивая вещи, принялся складывать их обратно.

Вариантов, где могли пропасть чёртовы ключи, было немного. Рюкзак Рома открыл лишь однажды, в том кафе. В принципе, это было бы лучшим вариантом.

Когда Роман снова выходит из подъезда, с вяло стертыми следами пыли на коленях, часы показывали примерно половину пятого утра. Машина, на которой приехал Рома, неожиданно стоит у того же подъезда, чем он и воспользовался, бесцеремонно заваливаясь на переднее сиденье и называя адрес кафе.

В пути Роман думает о нереальном. О том, какова вероятность того, что он напросился бы к Валере, если бы знал его адрес. Или пришел бы требовать ключи от родительской квартиры. Очевидно, последнее было неизбежно, если ключей не окажется в кафе. И, хоть у него и не было адреса Валеры, телефонный номер был.

Но всё же ключи хотелось обнаружить в кафе. А ещё лучше - чтобы их обнаружила официантка или уборщица, положила рядом с кассой или в какой-нибудь ящик для забытых вещей. Хотелось в это верить.

О том, что у этого заведения, как и у большинства подобных, есть какое-никакое время работы, Роман вспомнил только когда звякнули колокольчики над дверью. Он, конечно, успел пробежаться глазами по табличке, информирующей, что в будни людям тут рады только с десяти до одиннадцати, но смысл букв и цифр дошёл до него, когда Рома уже был в помещении. Ориентировался он больше на то, что свет всё же горел, да и жалюзи никто не опустил. Яркий свет был только за барной стойкой, очевидно, в каком-то подсобном помещении. К нему Рома и пошёл. По дороге посмотрел на столик, за которым сидел. Ключей на полу видно не было.

Позабавила абсурдная мысль, что была включена сигнализация и сейчас Рому скрутят приехавшие по вызову ребята из охранного агентства. “Что ж, тогда точно будет где переночевать.”

Он успевает дойти до стойки, прежде чем из-за двери, откуда бил яркий свет, появляется крупная фигура, которую Роман сначала принимает за повара. Просто из-за того, что официантки обычно менее габаритны, да и свет выделяет какую-то белую ткань на руках.

Нет, не форма, это оказывается не форма. И, похоже, не повар. Вообще непонятно, что он тут делает. Тут, в глобальном смысле слова. В этом кафе, в это время, в этом городе. В этой, мать её, реальности.

Рома молча садится на стул у барной стойки и не решается отвести взгляд. Теперь, когда фигура уже не находится против света, взгляд отводить совсем не хочется. Не привлекает внимание даже тихий хлопок рюкзака, поставленного мимо соседнего стула.

+4

3

Устало потирает глаза - и, выдыхая, надевает очки обратно и снова поднимает взгляд на монитор.

Вообще Виктор должен был уехать раньше, намного раньше. Он, более того, даже не обязан тут каждый день присутствовать - работать есть кому, например, а для круглосуточного контроля стоят прекрасные видеокамеры.
Однако, все же, в Энске, замахиваясь на что-то крупнее средней забегаловки, стоило быть настороже.
Стоило заезжать ещё чаще - хотя он и так не мог сказать, что обделяет "Маяк" вниманием. Он - не мог. А пропавшие несколько бутылок, совсем не дешёвых, из барного холодильника - очень даже.
Конечно, никто не сознаётся, куда делись напитки. Клянутся, божатся, что ничего не трогали, что даже не видели ничего подозрительного. Потом, правда, начали какие-то стрелки друг на друга кидать - и больше всего сходились на том, что это вытворила официантка Анжела.
Подозрительными, впрочем, были все.
Оттого ночь предстояла длинная и крайне увлекательная. Пока просмотришь всё, что было за вчерашний день, да ещё и в каждом помещении...

Виктор вздыхает и отпивает немного из очередной чашки кофе, не отводя хмурого взгляда от экрана.
Запись ускорена - и человечки начинают мельтешить. Гости за столами сменяются, официантки снуют туда-сюда. На кухне тоже беготня - и вроде бы пока даже не подозрительная. Хотя досмотреть пока всё равно до середины дня только вышло, а та же Анжела ушла ближе к вечеру. Значит, всё ещё будет. Должно быть...

Перезвон колокольчиков у входной двери раздаётся неожиданно резко.

Виктор замирает, невольно кликая мышкой и останавливая воспроизведение. Прислушивается. Кто-то оставил что-то? Или сознаваться пришёл? Или просто кто-то левый увидел, что открыто, и решил пройти мимо, но побаловаться по пути? Или не мимо - и нарваться на приключения?
О, да. Чернов уже успел за шесть лет понять - приключения народ в Энске ещё как любит.

Поднимается неспешно и неслышно, распрямляя затёкшую немного спину - и прислушивается опять.
Это, всё же, не баловство. Вероятнее всего, в заведение нагрянула какая-то местная пьянь, излишне любопытная, для которой табличка "закрыто" - пустое место. Ну а с пьянью бесполезно спорить, там разговор короткий - по морде и на улицу, туда, откуда и принесло.

Шаги ближе к подсобке - и Виктор распахивает до того лишь слегка приоткрытую дверь. Стоит в пороге какое-то время, ловя взглядом какую-то длинную, вытянутую фигуру - и понимает, что для пьяни та держится уж слишком уверенно. Но и среди собственных работников таких шпал Чернов как-то не помнил. Значит, просто кто-то наглый. Кто-то, желавший так же, как и та самая Анжела, нагло что-то умыкнуть.

Или...

Зрение не позволило разглядеть сразу. Однако, пару шагов вперёд - и решимости становится вдруг меньше. Ровно как и желания развернуть гостя к дверям, если тот словами не понял бы, силой.
Кто же знал ведь, что гость окажется таким... знакомым.

На лице эмоций толком нет. Разве что брови чуть сильнее сводятся к переносице.
Внутри... тоже нет.
Точнее, есть - но... неоднозначные и непонятные настолько, что даже заявить о себе толком не способны. Не способны сложить в мозге общую картину, опираясь на которую можно уже что-то делать. Что-то думать и говорить.

Получается подойти ближе. Ещё ближе. И сесть за тот же столик, молча складывая руки так, чтобы опереться на те небритым подбородком.
Взгляд - прямой. Виктор привык смотреть прямо. И сейчас смотрел так же - ровно в глаза гостя.

Виктор не любил сопливые фильмы - но ситуация до смешного напоминала что-то из той же оперы. Вот только обычно там начинались вопросы, с порога. Начинались слёзы. Эмоции. Какие-то прикосновения, импульсивные объятия.
Но в жизни так не выходило. Во всяком случае, не выходило со всякими такими каменными Викторами.
А ведь вопросы можно было и задать.
Что он здесь забыл? Почему он пришёл сейчас и почему именно сюда? Специально? Случайно? Почему не сиделось дальше в своей Москве?
Чернову ведь какое-то время казалось, что он отпустил. Дневник последнее время читался всё реже - а из отношений с Ромой наконец вынеслись и оформились во что-то внятное определенные выводы. Например, о том, что сентиментальность никому хорошо не делала, равно как и привязчивость к людям. О том, что влюбленность - чувство вредное. Чувство, которое Виктору больше не нужно.
Отпустил Рому. Оставил позади вместе со своим прошлым, вместе с брошенным медицинским там, в Москве.

Взгляд такой же прямой.
Такой же, как и понимание - да ничерта он не отпустил и не забыл. Теперь - когда один из тех кусочков, из которых складывалось прошлое, находился напротив - было бесполезно себя убеждать в обратном.
И...

Вопросов много.
А задавать - бесполезно. И бессмысленно.
И только остаётся, что изредка всё же пробегаться взглядом по чужому - на деле, совсем не чужому, - лицу. Почти не изменившемуся. Может, выглядит сейчас взрослее - совсем немного. Даже при слабом свете из окна и из подсобки заметен блеск усталых глаз и выделяющиеся, очерченные чётче, чем ранее, скулы. Заметны и неуместные следы чьих-то - самостоятельно так сделать не вышло бы - ударов.
Снова ввязался куда-то.
Снова кого-то разозлил.

То, что он так разглядывает и так хорошо помнит его лицо - дерьмовый знак.
Впрочем, как и вся эта встреча.

Отредактировано Виктор Чернов (2018-05-29 11:49:28)

+4

4

Склонность ко внутренним рефлексиям жизнь у Ромы отбивала постепенно и целеустремленно, что дало крайне приличный результат. Вспоминать он перестал, совсем. Пересытившись сеансами психотерапии, имея возможность не бывать в родном городе и научив знакомых не задавать вопросов, Роман счастливо забыл о том, что ситуации можно смаковать. Забыл, что можно переживать их годами, не давая ранам зажить.

Это, кажется, было плюсом. По крайней мере, это давало спокойно жить, не растрачивая драгоценное время на сомнительные терзания. Это давало быть нормальным человеком, спокойно слушать истории клиентов, не сравнивая их с собой. Это, как ни странно, давало абстрагироваться от собственных проблем.

То, что перестаешь смаковать, становится историей. И, со временем, появляется способность жить так, будто все эти воспоминания - просто истории, с Ромой не связанные. Вырывая мелкие детали, рассказывая какие-то отрывки, жил он в целом спокойно. И первым, кто растревожил воспоминания, был Артур.

И ведь, несмотря на сильно пошатнувшееся состояние, растревожил не так, как мог бы. По крайней мере, такси Рома заказал до дома, а не до ближайшего моста. Да и планы мог строить, один черт что планы эти были не слишком радостными. Но сейчас, будто в укор за то, что Рома всё же не рассказывал обо всём, на него через барную стойку смотрел призрак прошлого.

Призрак был слишком изменившимся, слишком другим, слишком реальным. Слишком. Одно его существование здесь, меньше чем в метре от Ромы, было слишком. И то, что Роман никак не мог оторвать взгляд от расплывшегося по стойке призрака, само по себе было слишком. А мозг, очевидно, от перегруза, рождал странные мысли.

"Жаль, что я тебя не целовал, пока ты был красивым."

Он даже собирается это сказать, но губы лишь слабо дрогнули. Кажется, встреча с Артуром на какое-то время всё же отбила способность говорить по-человечески. Усталость же мешала нормально думать. Разумеется, виновата усталость. Именно так Рома думает, когда рука, ощущавшаяся онемевшей, поднимается. Поднимается и тянется к Призраку. Только заметив это, он останавливает попытку прикоснуться и сжимает собственную руку. Так, чтобы чувствовать шрам, чтобы напомнить.

Рома вдыхает, сипло, будто с трудом, и всё же не выдерживает. Он первым чуть отводит взгляд, признавая и слабость, и стыд, и вместе с тем принося извинения. Отрывается от лица и начинает разглядывать руки, на память чётко отличая, каких татуировок раньше не было.

+3

5

Взгляд отводить от этого лица не получается.

Виктор не хотел вспоминать, не хотел много обо всем этом думать - но мозг продолжал подкидывать картинки, одну за другой.
Моменты счастья – и вслед за ними, не давая расслабиться, те, которые причинили слишком много боли. События реальные – и те, что Виктор мог только представлять на основе того, что расписано в залистанном жёлтом дневнике.
Все – вперемешку. И сразу.

По-хорошему, он и сам хотел бы по этому лицу вмазать хорошенько. Хотел... бы.
Поводы были. Всплывали в голове четкими, обидными воспоминаниями, так и пытаясь обратить на себя внимание Виктора, пытаясь заставить его испытать такие эмоции снова.
Но всплывало и другое. То, что не даст – во всяком случае, сейчас – ударить. То, что было скрыто. И должно было, наверное, по замыслу самого Ромы быть скрыто от всех и от Виктора в частности, но... как уж вышло.

«Паршиво вышло».

А на лице – всё так же никаких эмоций. Взгляд пустой, отражающий весь тот вакуум, что в итоге и создаётся в мыслях. В мыслях, где одновременно нет ничего – и есть всё сразу.
Но на деле Виктор смотрит, все так же.
Будто пытается найти что-то ещё – какие-то изменения, какие-то новые эмоции. Подсказки.
Чернов никогда ни в чьих советах не нуждался, но сейчас готов был признать, – почти – что подсказка нужна. И дать её может только он – тот, кого увидеть Виктор не ждал и встречи с кем не планировал ни сегодня, ни завтра...
Никогда.

И, кажется, Рома примерно в том же положении.
От взгляда не ускользает то, как дергается уголок губ. Вот только эмоции, к сожалению, толковать Виктор так и не научился.
Он хорошо разбирался в людях, но в основном задачу облегчало то, что большинство – оно на то и большинство, что простое, как три копейки. Особенно в Энске. И уж тем более никто из них не будет делать так. Не будет являться из забытья и сидеть вот так, смотреть. Так же что-то думать и молчать.
И совсем никто больше не заставит чувствовать себя... так.

Усмешку Виктор все же сдерживает, в лице не меняясь – и осторожно следит взглядом за чужой рукой. Которая тянется, будто бы даже к нему.
В знак приветствия? Или поиздеваться? Или... убедиться в реальности происходящего?

В последнем и Чернову убедиться было уже слишком сложно.

В реальности он должен досматривать эти чёртовы записи с камер. Должен делать выводы и строить планы на завтра. Должен собираться домой, выгуливать псов и ещё оставшиеся часа три-четыре – спать.
В реальности не должно быть никаких людей минимум до утра.
В реальности не должно быть... его.

Руку резко останавливает другая. И уже на лице Виктора впервые появляется эмоция – скорее даже тень от неё, и то неясная. Полуулыбка или, скорее, ближе к усмешке.
И какое-то время он и сидит так, не меняя позы и даже не пытаясь как-то шевельнуться.

Сидит – и смотрит, как иллюзия все же намекает на собственную реальность. Виктор как-то не испытывал галлюцинаций – возможно, до сегодняшнего дня, – и думал, что они должны вести себя... иначе.
Вряд ли галлюцинация попытается как-то сжаться, будто уменьшиться. Вряд ли будет испытывать вообще хоть какие-то заметные эмоции, показывать их.
И, когда Рома подает признаки жизни, Виктор понимает – все же, несмотря на всю абсурдность, ситуация решила сложиться... так.
А судьба, видно, решила посмеяться – причём над ними обоими.

Выдержать не выходит.
И Виктор тихо вздыхает, медленно выпрямляясь и убирая из-под подбородка руки. Думает недолго – и, не слезая со стула, молча наклоняется куда-то в сторону.
Две рюмки, оказавшись в руке, коротко звякнули – и с таким же коротким стуком опустились на стойку. Следом, уже громче, бутылка виски.
Виски дорогого, хорошего – иных в ресторане не было. Впрочем, будь там хоть последнее пойло, годное только для посиделок за гаражами, Виктор и его бы достал. Может, под всю абсурдность ситуации подошло бы даже лучше.
На гостя больше не смотрит – и разливает молча, сосредоточенно. Так, чтобы в обеих рюмках оказалось примерно одинаковое количество, будто бы это сейчас было важно.
Хотя... Виктор не мог сказать уже, что сейчас вообще важно. Да и думать, честно говоря, был не настроен от слова совсем.

Отставляя бутылку, поднимает взгляд снова на Рому.
И, подчиняясь уже совершенно не ясному порыву, осторожно тянется своей рукой к его.
Не ясно, почему. Не ясно, зачем.
Просто так – он был почему-то уверен – было нужно.

Касается кожи мягко, совершенно осторожно – и чуть обхватывает чужую ладонь. Сжимает, коротко, чтобы позволить той обхватить рюмку.
Будто сам Рома сделать этого не сможет.
Будто о нём нужно заботиться... настолько.

Лучше не думать.
Ни о чем подобном не думать – да и в целом ни о чем.

Руку он отпускает – и другой, левой, берет уже ту рюмку, что ближе к себе.
Больше с Ромой взглядом не встречается. Больше не смотрит ни на что – и резко выпивает залпом.

+3

6

На него не нужно смотреть - и это огромный плюс Виктора. Минус был подчёркнуто очевиден: такое понимание чужих действий значило, что ничерта Рома не умеет переживать свои проблемы. Забывать и игнорировать - вполне способен, умеет даже дистанцироваться. Но он не мог пережить. Был не готов к тому, что после вспоротых охотничьим ножом его деда вен ещё останутся какие-то там проблемы.

Казалось, после того, как Рома хотя бы про себя произносит это имя, ситуация сразу становится в разы хуже. Вспоминается пара анатомии, большая, но душная аудитория, забитая ребятами в белых халатах и дурацких белых шапках. Май. Они сидели за пару рядов друг от друга, и Рома видел, как чуть дрогнули плечи тощего парня, когда преподаватель обратил на него внимание. "Виктор Чернов." Рома помнит, что тогда женщина в годах перечислила ещё несколько имён и фамилий. Не помнит чьи. И зачем - тоже не помнит.

Но всё становится хуже, даже когда в голове звучит его имя голосом той преподавательницы. И, когда Чернов касается его руки, ситуация уже не спускается ниже, к чему-то ужасному, на ступеньку. Ситуация перепрыгивает через перила метафорической лестницы и летит в ебеня. Но, кажется, чем хуже ситуация, тем больше Роме оказывается наплевать.

Только в горле появляется ком, когда Рома понимает, что может различить изменения в этом прикосновении. Сколько таких же поверхностных было за тот год? Сотни картинок в голове и четкий ответ. Сейчас ладонь Виктора мягче, у него суховатые подушечки пальцев. И всё же Рома смог различить мелкую дрожь в его руке. Но ладонь всё такая же - горячая, нежная, заботливая.

Роман, вроде бы, видел и рюмки, и бутылку, раньше. Но, кажется, только теперь осознает, что со всем этим делать. Из поля зрения пропадает рюмка, которую держала татуированная рука. Рома слышит шумный глоток, видит, как она возвращается. И всё это время концентрируется только на том, как реагирует на чужое прикосновение собственная кожа. Разжевывает этот момент, когда согретая рука возвращается к собственной температуре и, крайне забавно, кажется холодной. Замерзшей.

Плечи чуть вздрагивают, мысли снова сбиваются с колеи и спутываются. Алкоголь, смех, чужие татуировки и холодное полутёмное помещение ресторана. В кои-то веки хочется курить. И, вместо этого, Рома сжимает рюмку крепче и всё же выпивает залпом. Морщится, когда от пойла немеет язык и обжигает горло. Поджимает губы, максимально тихо возвращает рюмку на место и, почти случайно, задевает чужие пальцы, когда убирает руку.

Тепло с кожи улетает почти моментально, а Рома молча кивает на бутылку. "Ещё."

Он совершенно не разбирается в алкоголе, знает только, что бутылка, которую Витя поставил на стол, раньше в поле зрения не попадалась. А если попадалась, то Рома не запомнил. Это, собственно, уже говорило о восприятии напитка. Дрянь, по крайней мере, на его вкус так точно.

Зато Роман разбирается в работе собственного организма. Знает, что для поддержания нормального существования он уже часа два как должен спать. И, конечно, не должен пить. А сейчас должно повести с пары рюмок. И, собственно, закончить день падением со стула и отключением на полу этого кафе казалось не самым дурным вариантом. Лишь бы этот день закончился.

+3

7

Жидкость обжигает горло - но уже привычно. Не вызывая толком никаких эмоций, даже не заставляя поморщиться.
Виктор знал большую часть алкогольного - да и в целом - ассортимента, знал, что будет. И сейчас понимал, что под ситуацию именно такой виски - самое то. Обжигающий поначалу, дерущий горло - а стоит подождать немного, и становится тепло.
И уже от этого тепла становится лучше - ну или хотя бы так кажется какое-то время.
Он привык, что толком не пьянеет. Хотя, на самом деле, свой максимум есть и у Чернова - но до него ещё долго. До этого максимума добраться сложно, и, сохраняя сейчас полностью трезвый - даже несмотря на внезапно решившего явиться из прошлого гостя - рассудок, он прекрасно знал, что не напьётся.
Да и нельзя ему напиваться.
На нём слишком, слишком много всего. Ему нужно завтра общаться - не на самых приятных тонах - с сотрудниками. Ему нужно сегодня добраться домой без приключений. И... ему нужно что-то делать с ним.
И, пожалуй, последнее было самым неожиданным... и - во всяком случае, сейчас - перекрывало всё остальное.

Рома.
Как - и зачем, чёрт возьми, - он вообще здесь оказался?

Рюмка возвращается на стол - а Виктор, мельком глядя на Рому, переводит всё же взгляд на бутылку. Думает доливать в свою, пустую, сразу же - но не начинает.
И сам даже объяснить не может, почему. Виктор, который обосновывает даже для себя каждое, даже мельчайшее, своё решение, который привык делать всё чётко, по плану и без всяких импульсивных выпадов - и не может.
Лёгкая усмешка - и даже непонятно, из-за чего именно.
Собственное поведение? Или же поведение Ромы, который к рюмке - как успевал отметить Виктор краем глаза, - сначала долго примерялся, а потом выпил так резко, будто то ли заставили, то ли... тоже хочет отвлечься.
Отвлечься быстро, насколько возможно.

Виктор пытался вспомнить - и ведь вспоминал, почти сразу, что Рому особенно поить нельзя. Что именно его легко напоить до того состояния, что только положить и не трогать больше. Он не как Виктор, который даже без закуски в целом способен изображать полноценную жизнедеятельность до поры до времени.
Но... пьёт. И, значит, есть зачем.
Им обоим есть зачем.

В голове снова исписанные страницы. Загнутые местами - те, что перечитывались чаще остальных и со временем на их фоне всё равно и выделяться толком перестали. Почерк неровный и иногда будто нервный. Такой, каким и нужно - наверное - писать о... подобных вещах.
Виктор не мог уже представить другого почерка.
И в этой тетради всё так, как и должно быть. И в ней же всё так, как не должно было быть в жизни Ромы.
И первое время при прочтении было просто обидно. Были другие эмоции - и Виктор даже помнит ту усмешку, с которой решился, пусть далеко не сразу, открыть тетрадь.
Позже - желание изменить. Зачеркнуть что-то, замазать - будто в надежде, что если оно исчезло из тетради, то и в его, Ромы, жизни такого не было тоже. Но Виктор не трогал ничего. Виктор просто листал дальше - бережно, осторожно, - раз за разом одну и ту же историю, и не замечал, что пальцы немного подрагивают каждый раз. До сих пор.
А позже - принятие. Такого, какое оно есть. Несправедливого, болезненного и отвратительно печального.

Только сейчас Виктор замечает, что руки так-то снова подрагивают. Незаметно - но ощутимо, если их трогать.
Наверное, Рома это почувствовал, когда без слов Чернов предложил выпить.
Наверное, и сейчас потянулся, касаясь пальцев совершенно мимолётно, чтобы... почувствовать снова.

Взгляд, наконец, не в глаза. Теперь, так же молча и без каких-либо внешних проявлений эмоций, Виктор смотрел на рюмки. На уже две пустые рюмки, в которые снова нужно доливать.
Определённо, нужно.
Краем глаза ловит кивок - и кивает сам, совсем слегка. Будто бы даже и не Роме, а себе же. Своим же мыслям.

Рюмки снова наполняются ровно, почти до краёв.
Виктор снова смотрит задумчиво - и на этот раз решается поднять взгляд на чужое лицо. Поднять - и, не отводя, придвинуть рюмку ближе к Роме. Коснуться мягко чужих пальцев, чуть накрывая и укладывая их на её стенку.
И затем руку убирает.
Убирает, чтобы снова залпом - только на этот раз уже зажмуриться. Будто болезненно, но коротко. Так, чтобы незаметно.
Он всегда проявлял эмоции, из тех, что считал ненужными, так - стараясь остаться насколько только можно незамеченным.

Ведь совсем без них уже не получалось - и, на самом деле, надежда была только на виски.
Самостоятельно прекратить прокручивать в голове воспоминания, снова и снова, как на заевшей плёнке, кажется... даже несмотря на все старания не выходило.
Как не выходило - непривычно для себя же - думать.
Думать о том, что делать дальше. Думать о чём-то насущном, актуальном. Думать... в целом.

+2

8

Рома позволяет взять себя за руку и не решается перехватить пальцы Виктора. Лицо уже горит от алкоголя, но руки мерзнут. Рома малодушно сваливает это на усталость. Всё можно описать усталостью, конечно. И только усталость виновата, что сейчас перед ним сидит Виктор.

Вторую Роман выпивает почти синхронно с приведением. По пути Роман успевает пролить виски на руку и испачкать воротник рубашки, но сразу этого не замечает. Обычно он редко пьёт, да и выбирает что-то более мягкое. Сейчас же пойло снова обжигает горло, почти выбивает слёзы и точно заставляет морщиться. Но рюмку Роман опускает на стойку так же тихо и резко кивает на бутылку, даже не убирая руку от опустевшего сосуда.

Голову заполняет туман, медленно, но верно. Он знает, что туман видно в глазах, что один из них начинает косить снова. Рома ощущает, что мир начинает плыть, и держаться на стуле становится сложнее.

Он пытается сфокусироваться на Викторе и видит другое лицо. Молодое, тонкое, счастливое. И в этом помещении резко начинает пахнуть дешевым пивом, из прошлого доносятся чужие голоса, мигает свет. И там Виктор ещё умел улыбаться.

Роман чуть съеживается на стуле, спешно отводит взгляд, смотрит на собственные руки. Он втягивает голову в плечи и поджимает губы, нервно облизывает их. На секунду он действительно ощущает страх, будто Виктор сейчас как-то сможет прочитать его мысли, вспомнит свои обиды и отомстит за испорченные годы.

Мысли путаются, совершенно бессовестно. Рома забывает чужую квартиру, которую видел чуть ли не десять лет назад. Забывает запахи. И концентрируется на липких каплях, оставшихся на левой руке. Нелепо смазывает, пачкая правую руку, и тянется уже липкими пальцами к Виктору, но замирает. Нелепо, уже почти пьяно, улыбается и спешно отводит взгляд.

Нельзя, не заслужил. Не трогай то, что и так уже порядком испортил. Виктор, просто из-за того, что меньше наломал дров, имел право прикасаться. Рома же, под влиянием алкоголя, в который раз ощутил собственную ничтожность.

Он с удивлением обнаруживает, что рюмка снова наполнена. Притом Рома не помнит момента, когда Виктор снова налил им, но это и не важно. Обнаружив пойло, он послушно выпивает очередную рюмку, морщась уже меньше. Так же тихо опускает рюмку на барную стойку и, прежде чем опять открыть глаза, кивает на бутылку.

+2

9

Рома выпивает уже смелее. Более резко, более уверенно - и Виктор уже тогда начинал понимать, что, кажется, пьянеет тот действительно всё так же быстро.
А может даже и быстрее.
В целом, казалось, что тот и не изменился вовсе - что и заставляло в который раз задумываться о реальности происходящего. Но нет, потом взгляд всё же улавливал мелкие, незначительные перемены - и не сказать, что к лучшему. В конце концов, этот взгляд, какой-то подавленный и в целом достаточно печальный, украшать не мог - особенно если вспомнить, что раньше не было вот так. Раньше, в принципе, было тоже не сильно лучше.
Но сейчас...

Взгляд от самых заметных ссадин отвести всё-таки получается.

Нужно наливать ещё. Определённо, нужно.
Виктор, правда, не был уверен, что Роме ещё можно - но вот ему самому очень даже. Сейчас ведь и хотелось, несмотря на то, что нельзя, откровенно надраться - но для того нужно было бы и просидеть тут до утра, и Рому, без того, кажется, уже готового, окончательно уморить.
Вот и оставалось только пить - относительно потихоньку - и наблюдать. Контролировать ситуацию.
И это для Чернова уже давно не было чем-то сложным.

Наливает так же молча - и уже без каких-либо прикосновений пододвигает наполненную рюмку ближе к гостю.
Позволяет взять самому. Выпивает залпом третью - и позволяет себе просто наблюдать.

Отчасти, алкоголь помогает.
Помогает как-то дистанцироваться, перестать видеть такие чёткие образы из прошлого... вернее, не совсем перестать, нет. Скорее просто в меньших количествах.
Вот только на лицо смотреть тяжело - но взгляд всё равно отвести не получается.
Эмоции. Виктор понимал, что увидеть эмоции Ромы можно редко - и сейчас смотрел, будто бы впитывал каждую.
Рома сжимается, как-то странно. Ёжится. Отводит взгляд уже начинающих пьяно косить глаз и в целом выглядит так, будто не взрослый и состоявшийся - наверное - человек, а школьник провинившийся. Будто знает, о чём думает Виктор. Будто понял, что тот прочитал всё личное, всё скрытое - и за это теперь стыдится, хотя, по-хорошему, за такое влезание в личную жизнь стоило бы просто вмазать по наглой роже.
Но нет. Он не вмажет.
Скорее даже из-за того, что просто на стуле-то еле держится.

Сохранять спокойствие трудно.
Трудно, когда Рома уже сам тянет руку - и Виктор, надо сказать, не ждал прикосновения. Как и не ждал уже достаточно давно.
Как и не дождался сейчас.
Хотя бы это привычно.

Тихо усмехается - и даже понять не может собственную эмоцию. Одновременно забавно и... печально. Тот Виктор, которому двадцать с хвостиком, определённо показал бы куда больше. Промолчал бы - так же как и этот, - но на деле бы расстроился. Почувствовал бы, как разваливается, - медленно, по кусочкам, - какая-либо надежда на то, что эти отношения могут быть взаимными. Что его могут любить.
Нынешнего Виктора уже не пронять. Нынешний больше не требует, чтобы любили, и даже видит в этом что-то забавное. И давно уже смирился, что ему ничего не светит, давно ничего не ждал.
Вот только нынешний Виктор не ждал, совсем не ждал, что ещё будет обо всём этом думать. Что его... заставят об этом думать.

Нельзя.
В собственные эмоции ударяться нельзя - во всяком случае, сейчас, когда ситуация уже действительно требует контроля.

Следующую рюмку Рома выпивает уже под безотрывным взглядом. И Виктор понимает, что эта была уже точно лишней.
Вот только сам он так не считает. Кивает на бутылку - и явно просит наливать ещё, хотя его останавливать стоило ещё на прошлой.
И вызывает Рома этим уже лишь тихий вздох.
Бутылку Виктор отодвигает - и, бросая ещё один взгляд на откровенно пьяное тело, которое и держится-то едва, поднимается со стула.
На координацию почти никакого влияния. Ведёт - но совсем незначительно, заставляя просто думать чуть дольше над собственными движениями. И не мешая, совсем не мешая приобнять слегка пьяное тело - и подхватить. Осторожно, будто боясь как-то не так сдавить или слишком сильно сжать.
Поднять получается - так, чтобы идти Рома мог относительно сам.
Виктор кивает уже скорее сам себе - и всё же удерживает крепче за талию.

Машина, благо, стоит совсем недалеко. Выйти из ресторана, немного направо, за угол - и вот.
В темноте загораются фары, включается свет в салоне - и, пару секунд критично осматривая, Виктор открывает одну из задних дверей.
Рому усаживает осторожно - так, чтобы тот, в случае чего, мог ещё и лечь. Благо на сидениях ничего не лежало, да и в целом в машине не было ничего потенциально опасного для неудавшегося алкоголика.

Просто так уезжать нельзя - но Виктор понимает, что с камерами, так и быть, уже можно повременить. Анжела всё равно своё получит, она и без того работник, как Чернов уже замечал, не особенно старательный. Камеры он посмотрит позже - хотя бы завтра.
И в таком случае оставалось только прибраться.
Свет в подсобке гаснет, дверь запирается на ключ. Пятна со стойки также исчезают, помытые рюмки - на своих местах.
Вот только теперь в баре не хватает ещё одной бутылки.
Её Виктор, немного подумав, заворачивает всё же с собой. Пригодится.
Главное, написать поутру про неё Антону. Сказать лично... уже вряд ли.
С осознанием того, что дома у него какое-то количество времени будет тело, нуждающееся в присмотре - в ближайшее время точно вряд ли.
А в присмотре Рома точно нуждался. Даже не пьяный.

Ресторан закрыт - а ситуация в машине не изменилась. Рому забрало ещё сильнее, и, кажется, он действительно пытается улечься.
Но на этот раз Виктор толком не оборачивается - и усаживается на водительское молча.
Так же молча, как и едет до самого дома.

Не больше получаса - и машина останавливается в гараже двухэтажного дома.
Виктор только тогда оглядывается - и замечает, в принципе, ожидаемое.

Спящего Рому переносить оказывается легко - хотя, в принципе, этому-то Виктор и не удивлялся. Переодевать - немного сложнее, но так было надо. Вряд ли бы тот, в конце концов, рад бы был проснуться в испачканной рубашке, в кроссовках...
Да и Виктор не рад постель отстирывать.
В правильности этого решения, правда, приходится засомневаться, когда рубашка уже была снята и сложена.
Он спит - совершенно спокойно, безмятежно. А Виктор не сдерживается и присаживается на край кровати, осторожно держа чужую руку.
Держа и рассматривая, непозволительно долго.
На ней было на что смотреть. Так же, как и на второй. Шрамы все ещё заметны, хотя эта история уже слишком, слишком давняя. Шрамы напоминают, показывают, чем всё кончилось. Заставляют думать снова, чем всё могло бы кончиться.
Вспоминать страницы дневника.
Вспоминать свои эмоции - и представлять, как это было. Как происходило, как он целенаправленно вскрывал вены. Вспоминать тот ужас, потом - невнятную обиду и в большей степени - чувство вины. Мог бы быть рядом, мог бы остановить...
Об этом Виктор думал часто в своё время. И так же часто приходил к выводу - Рома нашёл бы иное время. И иное место.
Не сдерживается - и проводит кончиками пальцев, совершенно осторожно и будто даже робко, по одному из шрамов. И поджимает губу, растерянно.

Отвлекает, заставляя вернуться в реальности, призывный лай из коридора. Псы проснулись, учуяли возвращение хозяина.
И только тогда Виктор оставляет чужую руку - и медленно поднимается. И даже идёт к выходу...

Вот только действительно выйти получилось не сразу - и ещё минуты две Виктор просто смотрел. На расслабленное лицо, какую-то полупьяную - хотя чего там, откровенно в драбадан - улыбку... смотрел и отмечал, что улыбаться ему идёт.
И шло всегда, в принципе. Когда удавалось эту улыбку увидеть вообще.

Не шли ему только шрамы.

Снова лай - и Виктор всё-таки выходит.
Дверь оставляя, на всякий случай, приоткрытой.

К рассвету стало ясно, что в ресторан Чернов днём определённо не едет. В полшестого утра собаки оказываются выгуляны, ближе к шести - отправлено смс о бутылке Антону.
А сам же Виктор просто сидел на кухне, с той самой треклятой бутылкой, и продолжал догоняться виски.
Так же молча - но уже без необходимости смотреть на него. Хотя... легче от того не становилось, совсем не становилось. 
И было, на самом деле, интересно теперь, к чему всё это приведёт. Интересно, что будет завтра - и единственное, что выходило предсказать, это то, что Рома проснётся-то разве что к обеду. Возможно.

В семь - наконец, состояние похожее на какое-то опьянение, относительную лёгкость, и желание закрыть бутылку. Желание выйти с кухни. 
Виктор проходит мимо гостевой. Заглядывает в щель приоткрытой двери - и видит так и не изменившуюся картину.
Картину, позволяющую хоть немного расслабиться и уйти наконец уже в свою спальню.
И дающую шанс поспать часа эдак четыре, пока не нужно будет снова выгуливать псов.

Отредактировано Виктор Чернов (2018-05-31 01:28:33)

+2

10

Рома почти сознается сам себе, что бессовестно пьян, но останавливаться не готов. Этот день был слишком долгим, слишком трудным, слишком странным. И сейчас этот день нужно утопить, лучшей участи он не заслуживал. Были такие дни, от которых в итоге кроме желания напиться ничего и не было. А если таких дней друг за другом идет несколько, но шанса выпить не появляется, итог оказывается предсказуем.

Но сделать этого не дают. Тёплые мягкие руки, которых неожиданно становится слишком много в сравнении с короткими направляющими к рюмке касаниями. Рома все же недовольно вздыхает, когда его стаскивают со стула, но быстро теряется. Забывает, чего хотел. Забывает, что его расстроило.

Перед глазами плывут отрывистые картинки. Свет фонарей, рассвет над крышами обглоданных временем пятиэтажек, покоцаный асфальт тротуара, бутоны спящих цветов-сорников. Чужие широкие плечи, короткие волосы на бритых висках, сережки, волосы, дужка очков. Не получается уловить взгляд. И это по-настоящему расстраивает, только причины Рома не понимает.

Он вообще мало что понимает в этой ситуации. Настолько, что сигнал машины заставляет вздрогнуть и чуть крепче прижаться к Виктору. Прежде, чем удаётся сообразить, что произошло, Рома оказывается в салоне машины. В тёплом, комфортном и приятно пахнущем пространстве.

Мелькает мысль, что Виктор все же зол за давние обиды, что не простил Роме некоторую глупость, что хочет поквитаться. И что сейчас, именно в этих целях, отвезёт его в лес. Возьмёт лопату, каноничный чёрный полиэтиленовый пакет для мусора и с неизменным выражением ничего на лице превратит Рому в удобрение для грибов, или что растёт в этой местности. Такое развитие его бездарной истории кажется забавным. И Рома, не понявший, когда машина тронулась с места, видит в окне деревья, пролетающие мимо. От этого почему-то хочется улыбаться, может быть даже смеяться.

Он видит деревья, он лежит на тёплой сырой земле, а щёк касается трава. Там, высоко-высоко, за кронами деревьев, спокойно живущими ещё до его рождения и не переживающими о конце его истории, безоблачное голубое небо и солнечный свет, исходящий будто отовсюду и вместе с тем не имеющий источника. Кроны деревьев высоко - там они живут своей жизнью, шуршат, качаются на ветру. И они все отдаляются, медленно, но верно. Уши забивает тёплая сырая земля, поглощая бесполезное Ромино тело в уютную мягкую трясину, превращая шум крон деревьев в навязчивый гул. Правое ухо, почему-то, земля забивает сильнее, даже оставляет ощущение влажного конденсата...

Открыв глаза, Рома обнаруживает, что шум деревьев подозрительно похож на похмельный шум в голове, плотно заслоняющий собой все мысли, которые могут быть хоть сколько-то здравыми. Шум пропускает в эфир только боль. Тупую, раздражающую, головную. И ещё более раздражающую, но уже липкую, от всего остального тела.

Потом Рома видит пасть.

Четыре мощные лапы вдавливают простынь в очевидно мягкий матрас, между лап лежит рука Ромы, а выше - туша. Затянутая прилизанной шкурой, крупная, мощная. Самым страшным, определенно, была морда. Свирепая, зубастая, повисшая над самым лицом ещё минуту назад спокойно спящего Романа. Если говорить совсем честно, то выражение морды он не видел, но разве за такими зубами может прятаться что-то доброе? А зубы он видел просто прекрасно - пасть, повисшая над лицом, была приоткрыта. Зубов было около сорока, белые, в розовых дёснах. Определенно крепкие и здоровые, прям на зависть. Рома с трудом убедил себя не представлять, как эти зубы сжимаются на его лице.

Монстр, тем временем, снова лизнул правую сторону лица. Чавкающе, тяжело дыша, едва не породив новую череду мыслей о том, как с ещё живого Ромы съедают мясо вместе с кожей. Но прикосновение отличает разве что слабо шевельнувшаяся в больной голове брезгливость, которая ещё после вчерашнего (или это было сегодня?) валяния вещей в пыли оставалась в глубоком обмороке. На щеке остался тёплый липкий след, но выразить недовольство Роман не рискнул. Мало ли, что на уме у этого здоровенного зубастого шматка мяса?

Он только неловко попытался пошевелить ногой, затёкшей от неудобной позы, и окончательно замер. Из ног раздалось чрезмерно возмущенное сопение, а после на них завозилось нечто тёплое и увесистое, позволяя понять, отчего Роман ног не чувствует. Наверняка ещё один такой же зубастый...

Рома нервно сглотнул. Больная голова явно не собиралась помочь в решении сложившейся ситуации, а делать что-то было нужно. Исправил все только неожиданно суровый голос из другого угла комнаты. Времени, которое зубастые потратили на то, чтобы унести свои туши, Роме хватило для идентификации хозяина сурового тона. Команду Роман воспринял на свой лад: поспешил спрятать неожиданно оголённые руки под одеяло.

+2

11

Виктор знал, прекрасно знал, что выспаться сегодня не получится.
Звенит очередной будильник – последний из всех, что он поставил – и мужчина все же садится на постели, явно неохотно.
Можно было бы спать дальше, по сути... но псы.
Псов надо было выгулять.
А ещё Рома – его надо было просто проведать. А там уже в зависимости от его состояния, решать, что делать дальше.
Кажется, сон и вправду не светил.

Тяжелый вздох.
Кажется, не стоило засиживаться. Не стоило пить, как последний алкоголик, в одиночку. Не стоило думать. Ведь в итоге что?
А ничего.
Только голова, противно гудящая, и лицо помятое. Соответственно – дерьмовое настроение.
Душ, быстро переодеться – и спускаться вниз. Бритьем себя Виктор снова не утруждал, и вообще смог разве что волосы собрать во что-то среднее между хвостом и пучком.

Псы, наверное, проснулись уже – хотя вели себя до подозрительного тихо. Обычно, проснувшись, они пищали игрушками, шумели чем-то, бегали по этажу...
А тут – тишина.

Поправляет домашнюю футболку – и замирает.
Дверь в гостевую была ещё ночью скорее прикрыта, чем нет – а теперь почти нараспашку.
Рома вышел? Но где тогда он? Очнулся, осознал, где он и как можно уйти – и, собственно, ушёл?
Или...

Виктор заглядывает в комнату осторожно – и хмурится.
Оба – что ротвейлер, что доберман, – людей любят. Люди, быть может, только их не очень, многие побаиваются поначалу – но на деле оба пса совершенно спокойные и в целом добряки.
И гостей любят оба. Не всех в равной степени, – видят все же какую-то грань, – но любят.

Видимо, сегодня они решили, что раз гостя пустили в спальню, то он особенно дорог и в целом заслуживает заочно любви.
А уж проявления любви у них...

Впрочем, смотрелось-то достаточно мило. Смотрелось бы – если бы Рому было видно под этими тушами хоть немного больше. И если бы на и без того болезненно и побито выглядящем лице не было выражения такого откровенного ужаса. И ещё чего-то кроме.

– Разбежались! Быстро!

Тон – уже привычно – командный. Почти как на работе – что там, что с собаками примерно одно и то же работает.
И вот, ожидаемо, оба резко подскочили и рванули к выходу, пригнувшись немного – но виляя, однако, хвостами.
Провожает обоих взглядом, достаточно коротко – и смотрит затем уже на Рому.

Виктор успел заметить это резкое движение.
Такое, будто прячет что-то.
И в голове всплывает эта ночь. Эти же руки – бледные, с выделяющимся шрамами. Шрамами, которые, вероятно, и оказались спрятаны.
Не выдерживает – и усмехается, но на Рому уже не смотря. Да и в целом усмешка выходит какой-то задумчивой, будто мрачной.

Почти хочется сказать, что можно и не прятать – но Виктор в итоге молчит. Как всегда, молчит о важном.
Да и... видимо, Рома считает, что так нужно. Что нужно скрыть шрамы, которые Виктор и без того видел, о которых и без того знает – и помнит, прекрасно помнит.

По идее, нужно сейчас развернуться и выгулять псов. Те, конечно, уже бодро чавкают из мисок – но потом потребуют же внимания.
Потребуют... но оставить Рому Виктор не мог. По крайней мере, не мог прямо сейчас.
Было ощущение, что нужно что-то сказать. Что-то объяснить, сделать, показать. Как-то... поговорить.
Но если начинать думать уже конкретнее – все путается. С Ромой связывают воспоминания – и те такие давние, что сейчас и не ясно, что сказать. Обсуждать то, что было – не хочется. Но хотя бы просто объяснить, что и как... нужно.
Наверное, нужно.
Хотя бы самочувствие уточнить – по виду ясно, что хреновое.

Виктор подходит – и осторожно присаживается, неподалёку от ног. Снова осматривает Рому – коротко, без особенного выражения эмоций.
Как вчера.
Только на этот раз, наконец, начинает говорить.

– Не думал, что забегут. И они безобидные. Только тяжёлые. Не раздавили?

Усмешка – которая больше тянет не на неё саму, а скорее на какую-то странную невнятную попытку.

– Ты вообще... как?

Голос звучит отчасти сонно – и от того чуть более хрипло, чем должен.
Вообще вопросов появляется много, неожиданно много.
Вот только формулируются не все.
Не во всех есть смысл.
И, на самом деле, говорить сейчас действительно кажется чем-то слишком трудным.

+2

12

Рома кутается в одеяло, наблюдая, как две не сильно пушистые задницы исчезают в дверном проёме. И в комнате снов становится... странно. Душно, страшно, стыдно. Но при всём этом не хотелось, чтобы кто-то пытался разбавить их компанию. Будто эти эмоции вдруг стали приятными. Или Рома вдруг стал мазохистом, заставляющим себя переживать негативные эмоции.

Он смотрит на Виктора, следит за его движениями. Не сдерживает недоверчивой усмешки, когда Витя пытается доказать, что тот союз мяса и зубов - доброе создание. В представлениях Ромы тот, кто мог не напрягаясь откусить ему голову, никогда не был добрым.

Часы тикают, нарушая неловкую тишину. Роме трудно вспомнить, как буквы складываются в слова. На Виктора он смотрит пристально, выжидающе, но тот показывает полное отсутствие у себя телепатии. И Роман, тяжело вздохнув, приподнялся на локтях. Перемещаться у него выходило с трудом, мышцы в теле задеревенели. О привычной лаконичной грациозности движений и близко не стоило заикаться. Куда там.

С трудом он сменил положение тела, снова завернулся в одеяло и опустил голову на колени Виктора, явно специально вытер обслюнявленную часть лица о его штаны. С ещё меньшей грациозностью перевернулся на спину. Прежде, чем вышло заговорить, пришлось ещё помолчать. Слова всё так же не складывались.

- Не лучше тебя. - Всё же выдавил Рома и позволил себе оторваться от созерцания помятой физиономии Виктора, да и прячет собственные розовато-красные белки. На веки мучительно хочется положить что-нибудь холодное, но это явно не большая из проблем. Он думает, что нужно сказать ещё что-то, ответить подробнее. Но не выходит. И Рома снова говорит. Снова тихо и хрипло. - Зато мне лес снился.

+2

13

Сегодня было сложно.
Вчера Виктор мог ещё предполагать что-то. Мог улавливать, хотя бы примерно, и понимать, что делать. Последнее лишь отчасти, правда - но то всё равно было неплохо в целом.
Лучше, чем сейчас. Ведь вчера не было похмелья, не раскалывалась башка, да и в принципе состояние было более адекватным.
А ещё вчера не было необходимости разговаривать.

Сегодня же говорить просто необходимо.
Виктор в целом не из говорливых, не любил этого делать никогда толком. А сейчас... сейчас, может, и хотел бы. Да вот не знал толком, о чём.
Обсуждать какие-то левые, лёгкие темы вроде погоды и подобного кажется одновременно выходом и глупостью, никому не нужной глупостью. А к чему ближе - зависело только от Ромы.
А вот его, Рому, - и все его реакции заодно - надо вспоминать.
Вспоминать, как что было - и запоминать заново, такого, какой сейчас.

"Если в этом есть смысл."

А смысла могло и не быть, если Рома не захочет ничего и просто решит уехать в самое ближайшее время. Уехать - и не видеться уже никогда. Не начиная, не пытаясь ни общаться, ни пересекаться, ни уж тем более пытаться что-то решить, переговорить и исправить.
Но пока что... было видно - состояние у Ромы не то. Совсем не то, не годное ни под какие-либо активные действия. И в нём - в этом "не том" состоянии - он зачем-то... пытается шевелиться.

Рома пытается шевелиться - и первым же порывом хочется остановить. Сначала Виктору кажется, что тот пытается встать - и тогда тем более хочется остановить, или хоть помочь... но это было что-то другое.
Зачем-то он прокрутился, а после завернулся в одеяло и... лёг.
Лёг рядом с Виктором.
Головой на его колени.

Чернов замирает.
Он ждал ведь уже чего угодно. Ждал выяснений отношений, ждал ухода просто так или по-английски, ждал просьбы отстать и не лезть больше ни своими прикосновениями, ни собаками, ни попросту собственным присутствием.
Чего угодно.
Но и близко даже не подобного.

Рома немного ёрзает, так, будто щеку вытирает - и заставляет тихо усмехнуться.
Порыв - погладить. Коснуться волос, провести осторожно.
Вот только сразу Виктор не решается - ему теперь в принципе было интересно, что будет дальше.
И в любой ситуации, когда именно что непонятно, Виктор предпочитал сначала наблюдать. Как и сейчас.

Ждёт чего-то - и дожидается.
Рома начинает тоже говорить, заставляя замереть. Заставляя начать думать о том, насколько давно Виктор не слышал этот голос. Заставляя вспоминать, слышал ли ещё за все это время похожие - и понимать, почти сразу же, что он бы не перепутал.
И за этим даже смысл сказанного улавливается не сразу. Сначала интонация, по которой более чем ясно, что состояние у них обоих примерно схожее. Скорее всего Роме даже хуже, Виктор, вон, даже как-то встал и что-то делать начал.

Разглядывает чужое лицо, уже в непосредственной близости.
Сонное, помятое, с красными глазами и то ли кругами, то ли мешками под ними... но все такое же, чтоб его, симпатичное.
Невольно усмехается собственной мысли.

– Да... заметно.

Виктор понимает – выдержать не сможет все же. Да и если Рома будет против – вряд ли промолчит. И, быть может, подобного шанса больше и не представится.
Да и, в конце концов, сам полез...

Кончиками пальцев касается чужой щеки – и ведёт вверх, достаточно медленно. Растягивая момент и будто уточняя в лишний раз – не напрягает?

– И что в лесу?

Смотрит Виктор заинтересованно – насколько могла, конечно, выражаться заинтересованность в сонном взгляде таких же покрасневших глаз под очками. Смотрит и ловит себя на мысли – что бы Рома ни говорил, интересно будет все.
А пальцы, замершие на чужом виске, снова поднимаются – и зарываются уже в мягкие волосы, перебирая осторожно и поглаживая.

Позволяет он себе, все-таки, слишком много.

+2

14

Обнаружив для себя более-менее удобную позу, Рома затих. И, внешне, даже на прикосновение Виктора не отреагировал. Только поморщился, когда тот едва коснулся проходящего фингала под глазом, но к остальному будто и отношения не имел. Роман наконец может сказать, что ему удобно лежать. Озноб, правда, не спадает, но откровенно кутаться в одеяло уже не хочется.

- Деревья, трава, земля. Ты не знаешь, что есть в лесу? - В этот раз отвечать получается быстрее, один черт что с запинками. Роман уже почти уверенно подбирает слова, но составлять их в длинные конструкции пока что трудно. И, перед составлением очередной, приходится помолчать, собраться с остатками мыслей. Сказать уверенно всё равно не выходит. - Ещё, кажется, ты пытался меня закопать.

Вчера, определенно, было легче. Особенно в тот момент, когда от смеси алкоголя и реальности потерялась последняя связь с реальностью. Тот момент, определенно, был лучшим за день. Лучшим из всего, что Роман испытывал после переезда в Энск. Да и, пожалуй, лучшим из того, что случалось после известия о болезни матери.

Сейчас всё возвращалось на круги своя. Где-то за пределами этого дивана маячил Артур с банковским счётом, мёртвые родственники, Валера с приступами агрессии. Где-то за пределами этого дивана была ответственность, необходимость разбираться с проблемами. За пределами этого дивана была жизнь, в общем-то, чудом сохраненная и, в принципе, не сильно нужная.

Здесь было только паршивое самочувствие. Резь в горле, болящее ватное тело и головная боль. Последняя выделялась особенно резко, концентрируясь там, где Витины пальцы касались головы. Боль сжималась до точек, маленьких клубков и била не по всему черепу, а лишь в строго отведенной части. Рома был не уверен, что так - лучше.

Размышлять, впрочем, не хотелось. Начнешь - и будет много вопросов. Где, кто, зачем. В худшем случае - "а как ты жил без меня". Жили они оба, похоже, не слишком дерьмово. По крайней мере, мельком выхваченный интерьер комнаты, да и зубы пса, не навевали мыслей, что Витя перебивался с хлеба на воду. Рома, до недавнего момента, тоже не жаловался. О личной жизни думать не хотелось, Рома был уверен, что его это не касается.

Именно с этой мыслью он повернул голову так, чтобы теплая ладонь вернулась на щеку, но пальцы не исчезли с головы, и тихо выдохнул. Мысли снова сбились, когда Рома пытался собрать их в кучу. Выстроить планы на день дальше похода в душ не получалось. Собственно, о том, где этот самый душ находится, он и собирался спросить, когда на постель резко приземлилось нечто тяжелое. Тяжелое, сопящее, горячее и прошедшееся по Роминым ногам как по ковровой дорожке.

Всё, что он успел сделать, так это вздрогнуть от неожиданности и недовольно выдохнуть. Мысль снова потерялась. Собственно, чем ближе было сопение, тем хуже было с мыслями в голове. Рома тихо выдохнул.

- Как ты додумался это завести?

+2

15

Закопать.

Виктор не выдерживает – и усмехается на этом моменте.
Закопать Рому действительно хотелось, даже очень – не сейчас, правда. И не вчера даже. Всего-то несколькими годами ранее, незадолго до того, как разойтись окончательно.
Хотя было это, конечно, иронично. За попытку суицида – закопать...
Не смог бы. Все равно не смог бы, ничего.
И кончиться иначе все тоже не могло. И расставание было бы в любом случае таким же тихим, а Виктор – таким же молчаливым и внешне будто бы безучастным.

– Что в лесу – знаю. А об этом я не думал.

Пожимает плечами и прекращает поглаживания – совсем ненадолго.

– Пока что.

Губы растягиваются в каком-то подобии улыбки, совсем ненадолго. А пальцы снова зарываются в волосы, сбоку, где-то над чужим ухом.
Виктор много о чем не думал.
Ещё вчера вот не думал о том, что утро будет вот таким. Что в принципе странно для него, привыкшего планировать заранее, всегда знающего, с чего начнётся день и чем примерно кончится.
Но вся уверенность порушилась ещё вчера, вместе с планами на ночь – и так и не собралась до сих пор, оставляя только возможность плыть по течению и наблюдать, будто со стороны.

И пока это, наверное, было... хорошо. Неожиданно хорошо.

Ещё лучше – когда расслабленной ладони касается щека. Кожа нежная, мягкая.
Виктор не сопротивляется – он послушно гладит подставленную щёку, пока Рома даёт это делать. Пока Рома не против – ведь ощущение, что все может так же резко измениться, покидать никак не хотело.

Рома больше не говорит. Рома больше говорить не просит – и, наверное, это хорошо.
Иначе было бы намного сложнее.
И даже не только потому что произошло с тех самых пор слишком многое. И не только потому что вспоминать не хочется.
Сейчас просто в целом тяжело формулировать какие-либо мысли, и уж тем более выражать их словами.
Сейчас хотелось... тишины.
Чтобы все оставалось вот так, как есть. Долго. Как можно дольше.

Однако тишина рушится резко – Виктор уже у двери услышал прерывистое собачье дыхание и понимал, что сейчас произойдёт.
Понимал, что бегущего и прыгающего ротвейлера, туша которого тянет уже килограмм на шестьдесят, лучше не останавливать.

Вздох – и взгляд на неизбежное.
Крупное такое неизбежное, уже успевшее облюбовать этот диван и Рому на нем заодно.

– Когда-то это было совсем маленьким. И не имело привычки скакать по постелям.

Вздыхает, косясь на Рому – и затем снова смотрит на пса.
Тон, бывший только что спокойным и достаточно тихим, меняется снова на строгий, суровый.

– Линдеманн! Слез!

Пёс, отреагировав на кличку, повернул голову – и, забавно мотнув ушами, всё же соскочил с постели.
Напрягся и Виктор, понимая, что этих двоих уже совсем точно пора выгуливать – на что, видно, старший и забежал намекнуть.
Но встать и вот так просто заставить Рому убрать голову с его колен он не мог.
Понимал, что с ним так не может.
И понимал, с некоторым стыдом признавая, что, кажется, просто боится уйти. Боится, что вернётся – а Ромы тут нет.
Или просто нет.

Несколько мрачнеет – но внешне это не отражается. Разве что взгляд уже не на Рому направлен, а лицо как было почти равнодушным, так и осталось.
 
– Схожу выгуляю. А ты... если нужно в душ, то выходи – и прямо до лестницы. Второй этаж, первая же дверь слева.

Снова проводит пальцами по чужой щеке, так же нежно – и после отстраняет руку, нехотя.

– Полотенце в ящике у ванны. Нижнем.

Ванна. В голове – чертова ванна, по словам общей знакомой, залитая в тот день кровью.
Нашедшаяся маленькая, засохшая капля чуть выше, на стенке.
Ещё пара следов – и покрасневшее лезвие ножа.

Не думать.
Обо всем этом – не думать.
И не смотреть больше на Рому, пока не захотелось держать его здесь и не пускать вообще никуда и никогда.

Виктор осторожно, молча, пытается отстраниться.

Отредактировано Виктор Чернов (2018-05-31 17:24:09)

+2

16

Рома слабо кивает и всё же признает, что глаза придётся открыть. Света неожиданно много - и больше всего хочется повернуться на живот, ткнуться лицом в подушку и, снова оказавшись в темноте, уснуть. Казалось, что он может проспать ещё день или два, может спать, пока состояние не исправится.

Но Виктор спешит напомнить о каких-никаких обязательствах, хотя бы посредством душа. Рома морщится, тяжело вздыхает и всё же открывает глаза, попутно подмечая, что кличка у пса... занятная. Правда, Рома думал, что имена известных исполнителей животным дают девочки лет одиннадцати, а не здоровенные мужики, но собственная работа давно убедила его, что люди дохрена разные.

- Нужно.

Лениво хрипит он и всё же поднимается. Со скрипом и очередным недовольным вздохом он садится, всё так же заворачиваясь в одеяло. Он не спешит отстраняться от мужчины, сидит меньше чем на расстоянии вытянутой руки и откровенно рассматривает помятую рожу собачника. Вчера он казался другим.

Да и сейчас, помятый, сонный, уставший. Со слишком очевидными ассоциациями на лице. Роман не сдерживает усмешки. Доброй, сопереживающей и чуть стыдливой. Но не решается сказать что-то, попытаться успокоить. Смутно вспоминает рабочую практику, казавшуюся сейчас такой далекой, будто из Москвы Роман уехал больше года назад. И весь этот год беспросветно бухал.

- А вещи мои где? - Идея попытаться шутить кажется плохой хотя бы из-за того, что ещё трудно составлять адекватные предложения. А шутки - это сложнее. Но, судя по излишне мутному выражению лица Вити, стоило хотя бы попытаться. - И вообще, Чернов, я вчера был одет.

Результат предсказуем - и шутка на тему того, что Витя вчера делал с пьяным телом, только отдаленно напоминает шутку. В попытке хоть как-то себя реабилитировать Роман пытается толкнуть плечом плечо собеседника, но неловко наваливается на него. Тяжело вздыхает, свешивает ноги на пол и всё же придает телу более-менее приемлемое положение. Пол кажется раздражающе-холодным.

- И у тебя тут есть аптечка? - Он хмурится, потирает переносицу, высунув из-под одеяла кисть руки. - Или хотя бы кофе. Хочешь кофе? Я вот очень хочу.

+2

17

Наблюдает молча, как Рома поднимается - и всё так же пытается гонять лишние мысли.
Пытается не доводить самого себя до того, совсем уж крайнего, состояния, в котором захочется просто пойти вслед за ним и молча сесть у ванны, прямо на полу. Просто, чтобы смотреть.
Вряд ли хоть кто-то оценит, если за ним будет всюду ходить молча какой-то помятый мужик и смотреть как-то мутно - то ли прямо, то ли в никуда.
Вряд ли оценит и Рома - хоть и знает его. И знает, точно знает, о чём и почему думает Виктор.

Пока что получается. С переменным успехом - но получается отвлекаться.
Вон, пёс из угла в угол по комнате мечется. Второй в коридоре, слышно, возится - и сейчас может прискакать тоже.
Да и сам Рома, поднявшись, смотрит как-то пристально. И Виктор понимает, что лучше бы всё же встал раньше. Что лучше бы пошёл гулять сразу - и там, на свежем воздухе, уже бы как-то успокоился.
Возможно.

Косится всё же, наконец, на Рому, тихо усмехаясь.

- Если ты о рюкзаке - вон в том углу, у стенки. А если про одежду - в стирке лежит, я ещё не развешивал. Это там же, в ванной. - с пониманием шуток у Виктора проблем обычно нет, но сейчас - мысли мешают слишком. Мыслей много - и все настолько мрачные, настолько погружающие в нежелательные воспоминания, что даже обычные фразы становятся вновь не слишком-то понятными. Вернее, понятными - но не с первого раза.
Не смеётся, не шутит в ответ - но краем губ вяло улыбается.
- Был. Теперь - нет. Пить аккуратнее надо.

Будто в подтверждение, Рома в тот же момент едва ли не падает на него - и вот уже так становится, как ни странно, легче. Легче, когда на автомате получилось немного подхватить и коротко коснуться пальцами чужой талии - отстраняясь почти сразу же, давая Роме уже нормально выпрямиться и сесть.

Помощь больше, наверное, не требуется.
И Виктор всё же поднимается со смятой постели, где и так уже успел слишком засидеться.
Однако уходить не спешит - и, уже стоя, чуть поворачивается к Роме.

- Аптечка... тоже в ванной. Где полотенца, только в самом верхнем ящике. - хмурится немного, будто вспоминая что-то, и затем осторожно кивает. - И кофе тоже есть. На кухне. Кухня ближе, тут сразу направо... и разберёшься с кофемашиной. Мне крепкий, если что.

Оглядывает ещё раз завернувшегося в одеяло, почти как в кокон, Рому - и улыбнуться получается всё же чуть шире. Мимолётно совсем.
Вот лучше представлять себе что-то подобное. Не пытающееся причинить себе вреда, сидящее спокойно, завёрнутое в одеяло и никуда не исчезающее.
Ну или хотя бы делающее кофе. На двоих.

- А, да.

Вспоминает уже совсем у двери, окидывая гостя взглядом.

- Если надумаешь во что-то сухое одеться - рядом с ванной моя спальня, а там шкаф. Разберёшься, думаю.

Мельком вспоминает - в шкафу, кроме одежды, ничего не было. В принципе, от Ромы секретов не было... правда, тот бы вряд ли обрадовался, найдя сейчас дневник. Виктор реакцию предугадать не мог - но не думал, что это расценится положительно, совсем не думал.
Благо жёлтая тетрадь спрятана хорошо. И даже в другой комнате.
Значит, бояться за неё нечего. А вот за самого Рому...

За штанину начинают тянуть, будто пытаясь уже вытащить таким образом на улицу. Виктор опускает взгляд и вздыхает.

- Всё. Круспе, Линдеманн - гулять!

И на этот раз выходит, действительно выходит.
Входная дверь вскоре захлопывается.

Отредактировано Виктор Чернов (2018-05-31 19:55:52)

+2

18

Рома даже улыбается, коротко и неуверенно, почти решив, что Виктор шутит. Но быстро соображает, что даже Витя не способен шутить с таким выражением лица. Остальные объяснения слушает молча, осторожно кивает. И только наблюдает, как крупная фигура исчезает в дверях. Вместе с фигурой исчезает собачий лай, оставляя в голове только недоуменный вопрос, не решил ли Витя свихнуться и собрать полный состав раммштайна по именам.

Ещё какое-то время Рома сидит будто в ступоре, слушая звенящий вакуум дома. Потом всё же отдается рутине. Вылезает из теплого кокона, достает из рюкзака разряженный телефон, оставляет его на зарядке. А после поднимается по оставленным Виктором указателям. Ещё по пути на второй этаж Рома отмечает, что домик вызывает сильное желание осмотреться, изучить. Из менее приятного замечает, что живёт Виктор, очевидно, один.

Об этом думать совершенно не хочется. Рома чувствует, сам не понимая с чего, свою вину в этом. Чувствовать себя виноватым Роману приходилось всего-то пару раз в жизни, и он это откровенно не любил. И сейчас, в очередной раз, отогнал мысли бессовестной раскопкой чужого шкафа.

Главное, не думать о том, насколько это странно. Роман не давал лишний раз прикасаться к себе и своим вещам. Не лез и в чужое пространство, сохраняя взаимную дистанцию с людьми. Даже на съёме, хоть и жил там Рома уже третий год, он не ощущал себя хозяином. У Вити же было спокойно. Было удивительно нормально залезть в чужие вещи, разглядывать содержимое ящиков.

И в этом, определенно, тоже было виновато похмелье.

В шкафу обнаружились спортивные штаны размером чуть меньше хозяина дома и какая-то водолазка. Поиски водолазки заняли больше времени, чем следовало. Виктор, очевидно, был излишне пунктуален и уже убрал вещи с длинным рукавом. Рома же, отдавая себе отчёт, что Виктор и знает про шрамы, и разглядел их хорошо, футболку взять не смог.

Время отняли и поиски места, где можно оставить сушиться ещё откровенно мокрые вещи. В душе же, включив почти кипяток, он наконец смог почувствовать себя человеком. Очевидно, впервые со вчерашнего дня.

Роман не знал, сколько просидел на дне ванной под струями горячей воды. Кожа раскраснелась, голова кружилась, но больше не было ощущения непроходящего холода. Из ванной он вытягивает себя через силу, вытирается полотенцем из указанного ящика, которое оставляет на сушилке со своими вещами. Ещё переодеваясь, осознает, что головная боль и не думала проходить. Благо раскопки небольшой аптечки увенчались успехом.

Спускаясь, он уже слышит лай с первого этажа, усмехается. И даже не думает о грязных лапах, с которыми на него могут радостно рвануть. С чего он понравился собакам Вити, Роман не понимал, но уже признавал, что на данном этапе их чувства не взаимны.

На кухне в одиночестве он успевает только запить таблетку от головы. К Виктору поворачивается не сразу, лениво улыбается, щурясь от светящего в глаза солнца.

- Кофемашина - это сложно, знаешь. - Основная сложность, правда, заключалась в том, что он ещё даже не определил, где эта машинка находится. - Хоть завтрак предложишь?

+2

19

Виктор не понимал, было ли всё же правильным решением просто так взять и уйти на улицу.
С одной стороны, да, правильно. Во всяком случае, для собак, у которых уже какой-никакой режим в плане гулянок сформирован и которым и без того пришлось ждать.
Ещё это правильно и для самого Виктора. Свежий воздух, говорят, проснуться может помочь, взбодрить, мысли освежить... правда на улице было скорее жарко, чем свежо. Но и то неплохо - это самое "жарко" пусть и раздражало малость, вместе с излишне ярким солнцем, но отвлекало зато от ненужных мыслей.
Не от всех - но от основной их части.
Но оставалась всё же жалкая и крайне противная их кучка, которая и твердила - выходить не стоило. Или максимум вот прямо вокруг самого дома круги наворачивать, а не как обычно по местности, смахивающей на вполне себе лесок.
Выходить не стоило. Вот тогда его тоже не было дома - и чем кончилось?
И совершенно не важно было этим мыслям, что не было дома Виктора тогда не просто так. Заранее обговоренная, назначенная консультация по поводу второй операции в Германии. Переносить - не вариант, да и... смысл?
Рома бы нашёл другой момент. И, быть может, Виктор бы в том, другом случае, даже и... не узнал бы.
Может, в другом бы и не спасли.

Думать об этом было паршиво, откровенно паршиво - и сейчас уже мужчина позволял себе ходить с той самой крайне мрачной рожей. С которой при Роме сидеть, всё-таки, неловко... да и при Роме уже другие мысли. Тоже не совсем здоровые, но всё-таки иного толка.

Собаки резвятся, дёргают поочерёдно шлейки, - а Виктор вспоминает, где и что конкретно в его доме может быть опасным, будто дитя малое оставил. В целом - опасного ничего. При желании - всё и везде.
Абсурдный - или не совсем? - страх. Захлёстывающий сильнее, заставляющий повернуться домой раньше обычного, сразу, как свои дела псы сделали.
Виктор по жизни мог перетерпеть многое, слишком многое.
Но понимал чётко - второго такого раза он уже не выдержит.

Открывая дверь, руку кладёт мягко, будто боязливо - а затем резко распахивает.
И, держа ещё собак, замирает.
Наверху слышен шум воды - который в определённый момент прекращается.
Тихий выдох - и осознание того, что Рома действительно просто мылся. А с собственной болезненной паранойей пора уже что-то делать.

Успевает протереть псам лапы и отпускает - а те тут же разбегаются, уже явно довольные, получившие свою порцию внимания и пока не требующие новую.
Переодевается после прогулки - и уже так заходит на кухню.

И видит Рому.
Краем губ улыбается, неуверенно - в очередной раз убеждает себя мысленно, что всё нормально. Что беспокоиться было не о чем и что, быть может, Виктор преувеличивает - и Рома всё-таки не пытается убить себя буквально на каждом шагу. Хотя, честно сказать, с этими синяками - похоже.
Но спрашивать напрямую про них Виктор не решался. Как и вообще... спрашивать. О чём-то личном, о чём-то, что было. Заговорили на бытовые темы - и уже замечательно.

Окидывает взглядом, достаточно быстрым.
Вспоминает жару на улице, пытаясь как-то сопоставить с водолазкой - а потом всё же отводит взгляд, быстро, к кофемашине.
Понимание, что вопросов на эту тему задавать не нужно, всплывает само. Как и причины, совершенно очевидные.

- Разве? - несколько удивленно приподнимает бровь. - Наверное, я к ней привык. Ну... тогда будет кофе, сейчас. И завтрак будет.

Достаёт две чашки - и смотрит на Рому снова, краем губ улыбнувшись.
И, давая какое-то время подумать, первой подставляет машине свою чашку.
Та же начинает шумно гудеть - но кофе льётся достаточно быстро.

Вскоре на столе оказываются уже две чашки. На всякий случай - сахарница и пакет молока.
Чёрт знает, что у него сейчас во вкусами, с предпочтениями.
Сейчас Виктор узнает. И прекрасно знал - запомнит. Даже не специально.

- Пожелания по завтраку?

+2

20

Он наблюдает за Витей с любопытством. Они никогда не жили вместе дольше недели, никогда Роман не запоминал их завтраки, не обращал внимание на то, кто готовил. Кажется, чаще этим занимался Витя. Кажется, Рома толком и не умел готовить, особенно тогда. Вспоминая, он невольно улыбается.

- Чтобы это было вкусно.

Рома явно хотел сказать что-то ещё, но вздрогнул. Из комнаты, где он спал, раздается бойкий звонок телефона. Роман хмурится, поджимает губы, кивает, будто извиняясь перед Виктором, и уходит к раздражителю. Разговор в соседней комнате не слишком информативен. "Смирнов может", "нет", "я не в Москве", "да", "не раньше тринадцатого", "нет", "нет", "хорошо, на десятое", "да", "ладно". Рома шуршит ручкой по страницам ежедневника, сидя у розетки и сетуя на то, что слишком умное яблоко включается само.

Начальство считает его специалистом, способным браться за сложные случаи. Со всех сторон способным: и, как нужно центру, разведёт на сеансы, и человеку поможет. Проблемой, определенно, было то, что начальство не желало давать ему нормальный отпуск, и очередного сложного пациента отправляли Роме.

На кухню он вернулся, копаясь в приложении, выдающем расписание поездов. Одна радость, что такая поездка всё ещё оставляла его в плюсе. Да только снова эти чертовы поезда. Рома бронирует билет на самый быстрый, на восьмое число. Отмечает себе, что нужно связаться с Артуром и снова смотрит на Виктора.

- Извини, работа. - Рома наливает в свой кофе молока. Голос, без контроля, необходимого перед начальством, снова хрипит. - Я всё же отучился, знаешь. Даже работаю по профилю. - Он говорит это неожиданно сам для себя и вдруг переводит заинтересованный, почти беспокоящийся взгляд на Витю. - А ты... как?

+2

21

Чтобы вкусно – Виктор, говорят, умеет.
Впрочем, зря все образование было бы, то, что вместо психиатрии, если бы не умел.
Да и с кафе, может, все вышло бы похуже. Хотя там уже было, наверное, не так и важно.
Но, в любом случае, готовить Виктор умел – и это было на руку всегда.

Рому хотелось порадовать, хоть как-то. Так, как получается. Хотелось отвлечься и самому от этих мыслей, уже не так мучивших, но засевших – застрявших – на подкорке мозга. Совсем, Виктор знал, не выйдет – уже, кажется, никогда. Особенно если он рядом.
Но хоть на время. Хоть немного.

Резко раздаётся звонок, не знакомый Виктору и заставляющий замереть, из другой комнаты – и Рома, резко достаточно меняясь в лице, исчезает примерно в том же направлении.
Виктор же взгляд отводит, понимая – не его дело. Не важно, кто и зачем звонит. Нечего и выспрашивать хоть что-то у человека, с которым не виделся уже едва ли не десять лет.

Куда лучше и полезнее будет начать готовить завтрак.
На самом деле, достаточно простой - с расчетом на то, что позавтракать хотелось бы быстро, хотелось бы прямо сейчас. Омлет и сосиски.
И, сооружая постепенно, Виктор не мог удержаться. Прислушивался все же, потихоньку да прислушивался.
Благо собаки притихли, да и в целом в доме слышимость была неплохая. Ещё и двери все распахнуты...
Обрывки отдельных фраз, различимые через раз. Помогающие, однако, сделать один вывод. Помогающие понять – Рома, кажется, отсюда скоро уедет.

А Виктор ведёт себя так, будто тот приехал насовсем.
Наивно – до крайности. И слишком, слишком много эмоций для несчастных нескольких дней, после которых все снова встанет на свои места. Так, как было. Рома снова будет где-то, возможно, даже с кем-то – а Виктор будет один. Один с его дневником.
Ничего не меняется.
И ничего не должно было измениться от этой совершенно случайной и бестолковой встречи.

Отвлечься. Отвлечься нужно прямо сейчас, чтобы, когда Рома вернулся, лицо не выражало лишнего. В идеале – чтобы не выдавало ничего. И даже взгляд должен быть такой, будто ничего Виктор не слышал и ни о чем ни думал.
Ни на что не надеялся и не вспоминал свои идиотские романтические порывы десятилетней давности. Не идут ему уже эти порывы, да и не нужны.

Все это – выходит. Кроме взгляда, с которым всегда сложно что-то поделать и который сейчас можно отводить разве что. Сосредотачиваться на постепенно поднимающемся омлете и бурлящем кипятке с сосисками.

Косится на Рому – и замечает, что тот сосредоточен. Что-то делает, листает в телефоне.
Виктор не спрашивает.
Молчит, не отвлекая. Пытаясь будто делать вид, что не заинтересован – но на деле просто не хочет лезть. Особенно если Рома сам молчит... зачем?

Омлет почти готов – и Рома вдруг подаёт голос.
Виктор мог признать – такого не ждал. Не ждал, что Рома начнёт обсуждать свою жизнь. Не ждал, что поинтересуется тем, как живет сам Виктор. Но все складывалось... странно.
Наверное, даже слишком.

– О... это здорово. – улыбается краем губ, взглянув на Рому. – Правда здорово. И оно как тебе, нравится?

Косится снова на плиту – и уже начинает убавлять газ. На Рому пока больше не смотрит, понимая, что скоро уже на стол подавать. Да и... наверное, говорить проще так.
Когда не смотришь.
Не вспоминаешь.

– А я тут освоился. На экономиста отучился в Москве, потом на поварское... а потом на родителей насмотрелся. И... я, наверное, устал от Москвы.

Усмехается, не поднимая взгляда.
Опуская в собственном рассказе, все же, слишком многое.

– И поэтому уже тут решил кафе организовать. Суши там, бургеры, ну... стандартный набор. А оно и пошло неплохо... лучше, чем ждал. А недавно – вот, ресторан. Тот самый «Маяк». И пока... тоже держится. Ну и в целом нормально живу, да.

Пожимает плечами – и выключает плиту совсем.
Лезут вопросы. Почему Рому потянуло в ресторан? Что Рома делает вообще здесь?
Хотя тот имел право приезжать, определённо имел. Родился, в конце концов, тут – и, быть может, родственников имел. Ну, кроме того полоумного братца, про которого Виктор уже успел начитаться.
Тему братца трогать не стоило. Как и в целом задавать вопросы, наверное, пока сам разговор не зайдёт.
Если зайдёт.

Вот только один вопрос сдержать не выходит.

– А ты тут на... сколько?

Ответа ждёт, но на Рому не смотрит. Достаёт тарелки – заранее, – вилки, ножи... всё, лишь бы не выдать лишнего.

+2

22

Он слушает и наблюдает, пытаясь уловить всё, что Виктор не говорит. Только сейчас понимает, сколько Виктор ему недоговаривал. Он, должно быть, постоянно умалчивал всякие идиотские мелочи. А теперь он молчит о чем-то большом и важном. И от этого становится не по себе.

Рома бы понял, точно понял, если бы Виктор молчал из-за того, что Роме не нужно знать его историю. Так же, как не нужно знать историю каждого встреченного на улице человека. Не нужно, ведь это просто чужие люди. Но Витя молчал... почему? Рома прикидывал варианты, но все казались совершенно идиотскими. А Витя, кажется, не идиот.

"Кажется."

- Да, неплохо. Я... знаешь, не ищу идеалы. И эта работа меня устраивает. По крайней мере, не вызывает желания всё бросить и пойти "искать себя". - Рома косится на телефон, то ли растерянно, то ли зло. - Начальство переоценивает. Вон, изображает, что некем заменить.

Он изучает спину Вити. Глядя на объект, априори эмоций не выражающий, легче сосредоточиться на пресловутых эмоциях между строк. С Виктором это, кажется, самая верная тактика. По крайней мере, его речь дает больше подсказок, чем лицо.

- Почему именно сюда?

Роман думает, что этот вопрос может быть болезненным... И, возможно, в этом был смысл. Возможно, если вытянуть из Вити хоть одну ниточку, тянущуюся к клубку спутанных эмоций, он станет более открытым. Зачем это самому Роме он ответить не мог, но желание разговорить Виктора разгоралось. Мотивировалось оно чем-то средним между недобитой влюбленностью и стыдом, чувством вины перед человеком и желанием исправиться, помочь ему навязанным сеансом психотерапии.

- А ты много успел, это... вызывает уважение. - Рома невольно улыбается, глядя на него. Почти удивленно хмыкает. - Значит, твой ресторан. А я там ключи потерял вчера, встречался с одним знакомым - и вот. Потом у квартиры топтался, еле вспомнил, где был, думал, буду сидеть под закрытой дверью до утра.

Наступает Ромина очередь мрачнеть. Губы сами собой поджимаются, он какое-то время молчит, потом вздыхает и устало потирает переносицу.

- Знаешь, у меня достаточно ассоциаций с этим городом, чтобы не желать тут находиться. - Рома вздыхает и почти срывается на то, чтобы сказать. Позвони ему начальство вчера: Рома был бы рад. Но теперь, за ночь, всё стало слишком путано. - И у меня тут некоторые... дела. Сейчас звонило начальство, так что уеду восьмого. А потом вернусь, наверное. Не думаю, что у меня будет выбор.

+2

23

Слушает Рому молча, слегка кивая.
Он рад - действительно рад, что у того всё тоже складывалось. Ещё и сразу так, как задумывалось... это действительно было здорово.
Но всё равно что-то подсказывало, что-то грызло изнутри и почти кричало - это не значит, что у Ромы всё хорошо.
Снова косой взгляд на чужое лицо, на жёлтый с фиолетовыми вкраплениями синяк. Разве подобное бывает, когда всё хорошо? Да и взгляд какой-то слишком... несчастный. Сколько ни смотри, сколько ни старайся с ним пересечься и уловить хоть что-то другое.
Выспрашивать напрямую, впрочем, не хотелось.
Знать - хотелось. Знать всё, и, быть может, чем-то помочь, что-то сделать - по мере возможности. Но вытягивать то, что сам Рома вряд ли захочет рассказать...

- Думаешь, переоценивают? - косится, усмехнувшись тихо. - А вдруг у тебя оно и правда получается хорошо? На это и доучиться уже успех...

В полушутку.
Виктор сам наверняка не знает, смог бы доучиться там до конца. Одно дело какая-то там спонтанно возникшая мечта, совсем другое - попытки её осуществления. Давалось оно всё неплохо, правда неплохо - но практические занятия как-то нравились меньше. Но там, уже работая психиатром, резать и препарировать-то ничего и не нужно было бы, кроме чужих душевных терзаний, да и в целом достаточно мирно всё!..
Но не сложилось.
Совсем не сложилось.
Как с тонким пониманием чужих терзаний, так и с ним.

Больше не поворачивается - как раз пора перекладывать еду на тарелки. Отличный повод, чтобы не встречаться хоть какое-то время с чужим взглядом.
Вчера, наверное, в этом плане было полегче.
Вчера Рома не пытался говорить и не интересовался какими-либо подробностями из жизни Виктора.
И, на самом деле, именно подобного типа вопросов он и боялся.

Зачем нужно ехать было именно в Энск?
Есть множество других городов. Развитых в разной степени, как от совсем деревень, так и до вполне себе маленьких муравейников. Приехать можно было куда угодно. И устроить всё то же самое, что и тут, с тем же успехом.
Здравых причин, если подумать, нет.
Энск показался тогда Виктору более близким, чем всё возможное. Одним из первых пришёл в голову - и переезд именно туда был не более чем невнятным порывом. Таким, которым до появления в жизни Виктора Ромы и места не было.
Чужой дневник был отчасти своим. И город этот тоже чувствовался, с самого приезда, в какой-то степени... своим.

Объяснять так - нельзя. И не хочется.
Не хочется расковыривать, расшевеливать успевшие в какой-то момент притупившиеся эмоции... которые и без того со вчерашнего вечера пытаются о себе напоминать.
Ну а тогда - как?

- В голову пришло первым. И название было на слуху.

Говорит коротко и вид старается делать максимально равнодушный. Это хорошо получается, если стоять к собеседнику не лицом. Получаться только всё вдруг начинает хуже - и на тарелки куски омлета ложатся не такими ровными, как хотелось бы.

Поворачивается к Роме уже с легкой улыбкой краем губ. Успел - да, много, если так подумать. И складывалось всё хорошо. Только было одно "но" - которое сидело и рассказывало сейчас про ключи.
Виктор не перебивал, слушал молча - и, уже поставив тарелки и усевшись снова напротив, смотрел.

С психиатрией не сложилось - но чужие эмоции всё равно не особенно сложно заметить. Особенно когда они, кажется, и скрываются не особенно.
Что-то действительно - как и думал Виктор - тут не так. С этим резким возвращением, уже ясно что временным, в город тоже всё мутно. С делами - тоже.
Да и в целом...

Слушал молча, пока не приступая к завтраку и снова чуть подпирая подбородок. Смотрел, ловил каждую эмоцию - и думал.
Давал договорить.
И заговорил сам только тогда, когда молчание уже стало похожим на несколько затянутое.

- Я тебе помогу с ключами, отдам сразу как найду. Расскажешь только, как выглядят. - голос звучит негромко, взгляд задерживается на чужих, чуть поджатых губах. Тянет спрашивать, просить подробности - но если даже Рома и рассказать решит, то и у Виктора отмалчиваться особенно не получится.
- И, знаешь... говори в целом. Если я могу как-то и чем-то тебе помочь.

Отредактировано Виктор Чернов (2018-06-01 17:43:30)

+2

24

Рома смотрит на Виктора и думает, что давно не чувствовал себя настолько слабым. Нерешительным. Он всегда выбирал слова, определенно. Как и каждый первый взрослый человек без клинических проявлений различных заболеваний. Но сейчас любые слова казались неподходящими.

- Жить одному на съемной квартире, когда тебе к третьему десятку. Успех, да. - Рома улыбается. Он на свою жизнь не жаловался, даже не собирался. Он, уже привыкнув к тому, что Витя не говорит прямо, решил играть по его правилам. - Ну зато более-менее центр, на сухарях. - Рома говорит это будто между прочим, будто и забыл уже, где жил Витя. Забыл квартиру, из которой его должны были вынести вперед ногами. И так же, не зацикливаясь на собственном ответе, переключается. - Может и хороший. Клиентура есть, конкуренцию выдерживаю, иначе б не держали в частной. Но знаешь, всё равно как сапожник без сапог. - Рома улыбается спине Вити и совершенно ненавязчиво подчеркивает случайную фразу, сказанную секундой ранее. - Да и был бы я хорошим психиатром - умел бы совершенно незаметно воздействовать на людей. Думаешь, я так могу?

Рома запоминает, что Энск для Виктора - это случайность. Запоминает, но, конечно же, не верит. И хочется сказать, что об Энске мало говорили, что в этом городе нет ничерта интересного. Нет и не может быть ничерта интересного. Ничерта такого, что сделало бы его название "на слуху".

Есть же Рома начал сразу, как только увидел кусок омлета, совершенно не оценив визуальную часть подачи. Со стороны их история - глупая и забавная. С нелепым и, возможно, печальным финалом. Да и был ли конец у истории?

Он смотрит на Витю, который совершенно неожиданно устал от Москвы и переехал в город, название которого на слуху держалось, пожалуй, только рядом с Ромой. И, конечно, Роман верил в случайность этого выбора. Как и сам выбрал съёмную квартиру совершенно случайно. О, да, всё решало просто удобное расположение жилья.

Всё, определенно, было случайностью. И никто никого не помнил.

- Мне бы больше понравился вариант, в котором ты позвонишь администратору и спросишь, не находили ли ключи. А то мне без них негде жить. У брата есть дубликаты, но, знаешь, не слишком хочется к нему обращаться лишний раз. - Рома усмехнулся. - У нас с ним странные отношения, не помню, я рассказывал? - Рома иногда замолкает, чтобы прожевать очередной кусок, и говорит как ни в чем не бывало. - Если что, я сидел со знакомым за столиком в углу слева, у окна. Около шести-восьми вечера, уже не помню.

В этот раз замолкает Рома, когда вместо ответа берет ещё кусок омлета. Когда пьёт кофе, откусывает снова. И думает, насколько нелепо это выглядит. Предложение помощи - единственное, чего он достаточно давно не получал. Рома привык сам обозначать, если ему что-то надо, и считал это нормой, не вызывающей лишних эмоций.

Он всё же поднимает взгляд от тарелки.

- Спасибо. - Слишком серьёзно, слишком демонстративно показывает, что это задевает за живое. Заметив это, Рома спешит поморщиться, снова вернуть взгляд к тарелке, и начинает ковырять остатки омлета. - Тут... не ищи в моих словах лишнего драматизма, но тут такая история, что невозможно с чем-то помочь. Единственное что деньги со счета пропали, но с этим уже разбирается тот знакомый. То ли экономист, то ли финансист. Я забыл, если честно, кто он.

Рома всё же продолжает жевать.

+2

25

Слушает Виктор молча, как и обычно. Не перебивает, позволяет договорить - и тем временем успевает сам как-то обдумывать сказанное.
А обдумывать действительно было нужно, в этом случае.

Выводы составлялись успешно - вот только радости особой от этого не было. Ощущения... двоякие.
На сухарях... Сухаревская. На следующей станции после неё - квартира Виктора. Та самая, в которой он жил в студенческие годы и какое-то время после, пока не решил осесть здесь.
Та самая квартира, где Рома мог бывать часто.
Та самая, в которой трясущимися руками пришлось оттирать чужую засохшую кровь.
В которой всё было - и кончилось.

На этом не стоит акцентировать внимание. В идеале - вести себя так, будто и не заметил ничего. Хотя... кажется, всё Рома понимал. Понимал, о чём Виктор думает - и что скрывает.
Эта история с тем, что он поселился совсем рядом, напоминала - слишком - то, по какому принципу выбирал город Виктор.
Свалить было, конечно, на что. У Ромы, может быть, там работа рядом. Или просто расположение дома удачное, к метро близкое. Или просто уютный район.
При желании - отмазок много, очень много.
Как и у Виктора, впрочем. Но, как ни отмазывайся, основной мотив всё равно заметен - слишком.
И это, кажется, понимают уже они оба.

- Можешь ты. Просто... люди слишком разные бывают.

Краем губ улыбается ему, даже и не усмехаясь. Поглядывая на уже жующего Рому, тоже принимается за еду - и только сейчас понимает, что голоден, а нормально ел последний раз только во время вчерашнего обеда. Хотя нет, у камер тоже с какими-то бутербродами сидел.
С момента этой встречи в голове всё сбивалось, перекручивалось - и приходило в непривычный хаос.
И самое непонятное, самое странное - Виктор не может сказать, что его это всё прямо уж напрягает.
А потом взгляд снова на Рому - и понимание, почему не напрягает. Ничерта, кажется, эти все идиотские чувства не заткнулись и не пропали - просто затаились, дожидаясь удобного случая, и теперь стали вылезать. Выходить из спячки чёрт их знает зачем.

- Позвоню. - он слегка кивает, прожевав кусок - с набитым ртом говорить не начинает. - Но я туда думал вечером съездить, на самом деле. С официанткой одной разобраться надо... хотя, посмотрим.
Тихо усмехается, откусывая ещё. Прожёвывает - и продолжает.
- Про брата... не особенно. Может, немного совсем.

Виктор действительно не помнит, говорил ли Рома лично.
В любом случае, больше - намного больше - он узнал не от него. Точнее... от него, но то, что не должен был. То, что можно было найти в этом дневнике достаточно быстро. И одно из того, что хотелось замазать - так, чтобы случайно да весь лист.
Но нужно делать вид, что не знает. Ничего не знает, и про существование брата в целом знает так, как короткий и не важный факт. И вовсе, вот прямо совсем не хочет размазать его, брата, морду по асфальту.

- В общем... я спрошу, да. И, если вдруг что... могу предложить у меня пока побыть. Тут уже только как тебе самому будет удобнее. - слегка пожимает плечами, будто то не важно вообще. Будто всё равно было, останется Рома или нет.
Будто всё равно, что вообще встретил.
Будто.

Во взгляде, он надеется, получается скрывать беспокойство. Надеется - а на деле всё равно думает. Хочет знать, что происходит у Ромы сейчас. Почти жалеет, что у него нет какого-нибудь ещё дневника, уже посвежее - так ведь, конечно, намного проще.
Интересно, ведёт ли он сейчас дневники?..
В любом случае, даже если и ведёт, вряд ли Виктор об этом узнает. И вряд ли ему, наверное, стоит это читать - ведь и тот, жёлтый, исправно доводил до трясущихся рук и желания вот так же, как вчера, напиться.

Доедает молча, слушая Рому.
Доедает первым.
И смотрит. Думает, представляет... боится.

- Мне... интересно, что у тебя сейчас происходит.

Говорит гораздо тише. Осторожно, предельно честно - и, кажется, нарушая собственные же правила. Во всяком случае, то, которое не давало всё это время лезть в чужую жизнь. То, которое требовало просто отпустить человека - во всех возможных смыслах.
Так, к сожалению, не получалось.
И лицо выглядит всё же более мрачно, чем обычно. Уже без попыток это скрывать.

- И если ты ничего не расскажешь - я пойму.

+2

26

У Ромы два варианта. То ли Виктор, которому и без того намекнуть на что-то было едва ли возможно, стал совершенно отшибленным в плане получения информации человеком. То ли, наоборот, он смог развить навык и теперь таким образом говорил Роме, что на него не получится подействовать словами. Пытался доказать Роме, что чего-то хуже, чем забрызганная кровью ванна, тот не сделает?

- Ну, до вечера я точно здесь, а потом подвезёшь до цивилизации.

Роман усмехается, хотя и думает, что это уже совсем не смешно. Виктор, всё же, не должен быть из тех людей, кому легко отдавать команды. Виктор должен быть более самостоятельным, Виктор не должен так размякать. С другой стороны, если бы он был тогда сильнее, если бы хоть кто-то был сильнее...

Если бы. Если бы тогда у Романа была хоть часть знаний, полученных теперь. Хоть часть характера, хоть часть от чего-то, что есть в настоящем. Может, тогда всё сложилось бы лучше. Без лишних драм.

Без лишних драм, без чужих переживаний, без мыслей о несбыточном. Рома так и жил всё это время, жил, ни на что, в сущности, не жалуясь, не принимая близко к сердцу. Он, тогда ещё вынужденный принимать выписанные психиатром таблетки, и расставание с Виктором пережил равнодушно.

Теперь под рукой не было даже самых посредственных успокоительных.

- Неразбериха. Мать сильно заболела, я приезжал чуть раньше, когда забрали в больницу. Рак. Сказали, можно попытаться продлить жизнь, облегчить финал. У меня не было времени, я уехал в Москву, перевёл Валере сумму на лечение. - Рома грустно усмехнулся, доел омлет и помолчал лишнюю минуту. - Деньги не пришли, мать умерла. Я приехал разобраться, до квартиры дойти не успел, как ощутил всю радость брата относительно моего приезда. Так и узнал, что деньги он не получил. Теперь... хочу их вернуть. Больше уже ничего не сделаешь.

Договорив, он поднимает голову, неожиданно потяжелевшую, потирает переносицу и всё же открывает глаза. Случайно выходит посмотреть в глаза, так же, как вчера. Так же Рома уже не пытается даже изобразить улыбку. Он помнит, как смотрел на Виктора теми же глазами побитой собаки в университете и всё ждал, когда тот догадается, подойдет...

Не догадывался, не подходил. И Рома, неожиданно для себя, чувствует себя тем же амбициозным неудачником, что и когда-то давно.

- Только не нужно соболезнований. Лучше расскажи о себе. - Уже тихо говорит он и отводит взгляд, поджимает губы.

+2

27

Кивает, молча.
Удерживать у себя не собирается - хотя ловит себя даже не на мысли, а, скорее, на тени от неё. На том, что не хочет отпускать. Не хочет и боится.
Особенно когда разговор постепенно начинал утекать от бытовых тем, становился всё более откровенным и всё менее приятным. Мало ли, напомнит не то? Расшевелит не те эмоции, влезет не в то, и...
Нет. Думать ни о чём таком даже не хотелось - но исправно получалось.
Отпустить придётся - хотя бы на вечер. И дальше, на планируемый вроде бы как поезд. И... не известно, захочет ли Рома пересечься с ним по приезду. И сказать об этом наверняка Виктор не мог.

- Как скажешь. Тогда до вечера попрошу найти.

Виктор не любил, - нет, терпеть не мог, - именно что подчиняться. Не любил чужие команды, не любил, когда ему указывают что делать - и откровенно вертел всё это на своём результате нескольких операций.
Так могло быть в любом случае, могло быть с кем угодно... но не с Ромой.
Его хотелось беречь. И для него хотелось - что тогда, в университетские годы, что сейчас - делать слишком многое. А просто подвезти - это совершенная мелочь, тем более везти так или иначе его придётся когда-то, другое дело что мог бы и позже.
И от этого всего Виктор ловил себя на паршивой, отвратительной мысли - влюблённая он, Витя, сопля. Что был тогда, что есть до сих пор, пусть и не сказать этого по нему сразу.
Крайне наивно, видно, было думать, что такое должно было пройти с течением времени.

Слушает всё так же внимательно, молча.
Удивлённо сначала - ведь не ждал, что Рома действительно пустится в подробный рассказ, пусть и откровенно на то надеялся. А после - с сожалением, болезненным... и притупленной злостью.
Упоминание брата злило, даже если тот не виноват. Даже если денег действительно не видел - он был виноват в другом. В том, из-за чего страшно до сих пор, из-за чего и сейчас разговор идёт именно... так. И из-за чего многое в этой жизни пошло именно так, как есть.
Чем дальше - тем, всё-таки, сильнее хотелось сорваться. На него, этого грёбаного Валеру, вообще за всё. Так, чтобы за гаражами выплёвывал собственные зубы, кровью ссал и считал оставшиеся целыми рёбра. И ощущение стойкое, что, если всё же когда-то тот ему попадётся...

Тихий выдох, снова сложенные под подбородком руки - и переплетающиеся татуированные пальцы. Сжимающиеся сильно, почти до побеления костяшек.
А лицо всё такое же мрачное. Как и взгляд, вроде и на Рому, а вроде бы даже куда-то будто сквозь него.

Всё и правда было плохо. Сразу ясно, откуда синяки. Ясно, почему Рома такой уставший - что тогда был, что сейчас, даже после душа и какого-то количества сна. Да и в целом...
Жаль.

Молчит - и ловит взгляд. Грустный, до крайнего, заставляющий застыть - и почувствовать, как что-то сжимается внутри.
И как это же что-то заставляет подняться.

Пара шагов - и Виктор оказывается позади Ромы. Стоит, замявшись будто - и, поджав слегка губу, вдруг присаживается немного, чтобы на одном уровне с сидящим Ромой.
И обнимает.
Сначала робко, мягко касается руками - а после сжимает крепче.
Зажмуривается коротко - и приоткрывает глаза снова. Только объятия ослаблять не планирует.

- Со мной... почти ничего нового. И всё... нормально. - почти шепчет - и замолкает. Не шевелится в целом - и обнимает, как обнимал.
Разве что руки, всё-таки, немного дрожат. Предательски.

+2

28

Позвонит, конечно. И не будет тянуть время. Рома верил Виктору, по-своему. Верил, в частности, что тот найдет сто и один способ как задержаться дома до следующего утра. У собаки болит голова, а администратор ресторана сегодня кусается. Или наоборот. При желании, Рома знал, можно найти сотни способов задержаться дома.

Почему-то, он старался это не мотивировать, Рома знал, что не станет вызывать такси. Ведь можно найти столько поводов задержаться дома. Особенно когда повод всего один, очевидный и понятный.

"Дома."

Рома облизывает губы и радуется, когда эту мысль вышибают другие, хоть сколько-то радостные. Другие мысли. О том, что теперь Витя понимает больше. О том, что сейчас он смелее. И что с ним легче. Легче, когда есть мотивы верить в человека. Верить, что он защитит и поможет. Верить, что он понимает.

Рома прижимается к нему, комкает рукава водолазки, натягивает их до больших пальцев и только после этого обхватывает руки Вити. Накрывает, заставляет прижать к себе сильнее и неожиданно шмыгает носом. Но руки не отпускает, пока случайно не задевает локтем Виктора собственный свежий синяк.

- Я... я тоже мог так ответить.

Слова царапают глотку, даются с трудом. То ли из-за того, что Рома ему верит. То ли из-за того, что говорить сейчас - это снова лишнее, снова было бы легче просто напиться. Только, кажется, Витя, ставший за эти годы дохрена ответственным, не даст так надираться снова. А жаль.

Рома ерзает на стуле, поворачивается к нему и опускает голову на широкое плечо, прячет уставшие глаза от солнечного света. Одна рука неловко скользит по руке Виктора, ложится на его плечо. Рома обнимает его слабо, неуверенно, осторожно. Будто Виктор ещё может оттолкнуть.

Он снова шмыгает носом, но истерики, ожидаемо, не начинается. Ничего не начинается. И только слова, засевшие в горле ещё лет десять назад, требуют выхода. Требуют, наконец, быть озвученными.

- Я не хотел тебе доставить проблем тогда.

+2

29

На секунду мелькает мысль, что Рома может захотеть отстраниться. Что, быть может, просил он не этого - и действительно ему не нужен был этот эмоциональный порыв, действительно не нужно было ни жалеть, ни чего-то ещё подобного.
Просил - не этого.
Но иначе не выходило, не могло выйти.
Сейчас Виктор осознаёт, что мог поступить только так. Что теперь не хочет отпускать его, совершенно не хочет. Даже если начнёт вырываться - и то сомнительно, что отпустит.
Обнимать. Давать те эмоции, те чувства, которые давил в себе отчасти ещё тогда, лет десять назад. Прижимать к себе - так, будто пытается сделать это за все упущенные годы разом.

И Рома даёт это сделать.

Он не против, он жмётся к нему...
И Виктор замирает, услышав всхлип. Сам не замечает того, но поджимает - а затем прикусывает нижнюю губу, слегка.
Руки пытаются прижимать. Пытались и поглаживать - но странным образом затряслись сильнее и не оставили иного выбора, как просто обнять крепче и позволить обнимать себя.

Чернов поступил нечестно. Он знал, прекрасно знал это. Прекрасно знал, что должен был рассказывать сейчас что-то в ответ - и совершенно не важно, что в его жизни действительно происходит кроме того, что уже рассказано вкратце, одно большое ничего. Бесконечная работа, а после - тишина в доме и собаки.
И ничего не менялось.
Ничего не планировало меняться. До вчерашнего дня, или... скорее даже до этого момента.
До момента, когда перед глазами неожиданно всё начинает расплываться. Пелена тонкая, полупрозрачная - но становится всё более мутной. И поначалу даже не даёт понять, что это слёзы.

Виктор не помнит, когда в последний раз плакал.
Хотя... нет. Помнит.
Тогда и плакал - нет, откровенно ревел, едва отойдя от шока, - когда узнал о новостях. Когда понял, что происходило в его отсутствие и что могло бы произойти. Ревел, орал, разбил кулак о стену - и, кажется, истощил собственный эмоциональный запас на долгие годы. Истощил - и добил тихими слезами обиды после.
И, во всяком случае, уже после того давнего расставания таких поводов не было.
После было то, что максимум злило.
Но не заставляло и слезинки почём зря пролить.
А теперь...

Непривычно. Странно. И... стыдно.
Он не должен так. Он тот, кто должен быть сильным. Должен держаться, должен защищать. И должен успокаивать, а не быть тем, над кем надо носиться с платочками.
Надо было сдержаться. Чего бы ни стоило - но сдержаться, насколько можно.

Рома устраивается по-другому, изменяет положение - и Виктор снова замирает, давая это сделать. Давая сесть так, чтобы было удобно. Чтобы мог расслабиться и, быть может, хоть немного успокоиться.
Пока он всё ещё шмыгает носом - а Виктор не издаёт ни звука. Задерживает дыхание, моргает подозрительно чаще обычного - но всё такой же тихий. Всё так же не пытается пошевелиться - и лишь обнимает Рому чуть крепче, когда у того получается окончательно определиться с тем, как лучше сесть.

Глаза режет. А губы поджимаются уже до боли.
Он сдержится. Он ничего не покажет.
Он...

Застывает, услышав эту фразу. Жуткую, заставляющую забыть о данном себе обещании и вспомнить другое. Не так, как обычно. Не так, как при прочтении дневника.
А так, как будто оно случилось снова.
Только что.

Не отвечает, молчит.
Затем вдыхает - резко, как-то шумно. Так же резко, как и отстраняет руку от спины Ромы и даёт подзатыльник, даже не следя за силой удара.
Следить не получается больше ни за чем.

- Идиот. - цедит сквозь зубы, сдавленно. - Ты... идиот...

Кажется, хотел сказать что-то ещё.
Но вместо того - резкий, заставляющий вздрогнуть едва ли не всем телом всхлип.
И, вслед за ним, чуть позже, ещё. И снова.

Картинка перед глазами уже расплылась полностью - и, будто боясь потерять, откровенно трясущимися руками Виктор снова обнимает Рому, прижимает к себе.
И чувствует, как по щекам уже в несколько ручьёв бегут слёзы.

+2

30

Выводить людей на эмоции - всего лишь часть работы врача-психиатра. Необходимость. Ведь только так можно оценить состояние объекта. Не находится ли он в состоянии стресса? Не имеет ли невыявленных заболеваний? Не находится ли в состоянии алкогольного или наркотического опьянения?

Выводить Витю, по-хорошему, было совсем не обязательно. Но он радостно подставился сам, и Рома скорее даже не мог ему помешать. Да и не хотел. Даже когда по и без того больной голове ударила горячая, издевательски сильная ладонь. Раньше, что бы Рома ни творил, отвечать за поступки ему не приходилось. И он не думал, что Виктор умеет сильно бить.

Прижимаясь чуть сильнее к груди, в заданном ударом направлении, он вспоминает про брата. Быстро доходит, что это - не так уж и сильно. Ни в целом, ни для Вити в частности. Это даже почти не обидно.

Чужая слеза попадает на лоб, и Рома, будто забыв, что обнимал его, убирает руку с шеи Виктора, вытирает лоб. Только потом соображает, что происходит. Выводить на эмоции - это работа. И Рома утащил в личную жизнь много рабочих привычек. Но стоило сразу признать, что слез он ждал ещё меньше, чем подзатыльника.

Растерянность сходит быстро. Соображая, что лучше делать, Рома вытирает его щеки и шею натянутыми до пальцев рукавами водолазки. Потом спешит встать, усаживает уже Виктора. Позволяет ему утянуть за собой собственную тушу, мягко опускаясь на колени к Вите. Только тогда прекращает вытирать его щеки и прижимает к себе, давая уткнуться в водолазку.

Его кабинет, да и сам Рома, видели слишком много чужих слез. И, со временем, слишком предсказуемо, это перестало беспокоить. И это было правильно, это давало твёрдо оценивать ситуацию. Ведь он мог думать только в те моменты, когда сам свободен.

А сейчас, несмотря ни на что, было паршиво.

- Идиот. А ты - нет?

Голос снова хрипит, Рома уже не понимает с чего. Слова вроде бы те. Те, что давно вертятся на языке. Те, что пора произнести. Давно было пора, но раньше мешало беспокойство за чужую психику.

Рома понял, курсом позже, что молчать было нельзя. Что зря он думал, будто Виктор не выдержит какой-то там правды. Понял, что заткнутые, загнанные куда-то глубоко эмоции найдут выход. Это сходилось с законами Вселенной, согласно которых ничто и никогда не исчезает бесследно. Вот только с желаниями Романа это не сходилось, особенно сейчас.

Сейчас, когда на пальцах, поглаживающих чужую шею и бритые бока, блестят слезы. Будто политые удобрениями, от этого буйным цветом распустились сорняки старых обид, старых недосказанностей, старых ошибок.

- Я не думал, что на тебя это произведёт такое впечатление. Ни тогда, ни сейчас. - Он чуть крепче обнимает Виктора, коротко касается губами его макушки. - Можешь попытаться мне врезать по-настоящему, но знаешь, это не сделает меня единственным виноватым в этой ситуации.
Рома поджимает губы и замолкает чуть дольше, чем должен был. Забывает, что хотел сказать. Оттого говорить начинает медленно, осторожно.
- Если что я о наших отношениях в целом. Это... это была одна из тех вещей, которые все равно развалились бы. Хотя бы из-за того, что все всегда молчали.

+2


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [усугубить локальный внутричерепной бардак]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC