Кирпич Районный Игрок Игрок





Новости:
08.04.18 Все ближе весна, все больше разговоров про [реальные встречи]. Планировать свое лето начинаем уже сейчас!
И самое главное - никогда не забывайте дорогу в свой родной двор.

[районы-кварталы]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [районы-кварталы] » [дела давно минувших дней] » [стань моей душою, птица]


[стань моей душою, птица]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://sa.uploads.ru/de3g0.jpg
12 февраля 2015 года
Я стану твоим холстом. Нарисуй мне новые крылья.

Инга Шульц и Ольга Болгарова

+2

2

Мрачная эротика и фантастика. Инга рассматривает постер с изображением девушки на фоне логотипа кока-колы, в ее руках стек, а линию талии очерчивают кожаные ремни. Луис Ройо никогда не входил в десятку ее любимых художников. Что уж там говорить, в сотне его тоже не было, ведь к порнушной сказочности сердце никогда не лежало. Основной вопрос всегда стоял к центральной картинке, полуголые женщины не вдохновляли, особой идейности и какой-то эстетики Инга в них тоже не находила. То ли дело задний фон основных «персонажей», грубый урбанизм разрушенных городов, четкие линии развалов высоток и рабицы, окружающей дворы. Очень похоже на что-то вполне реальное, но увеличенное в масштабах. В подобном стиле отлично бы смотрелся развал Исаакиевского собора или падение Петропавловской крепости.
Шульц мотает головой, стараясь выгнать мысли об уничтожении холодного города, сегодня она пытается настроится на воду, точнее то, что может встретиться под ней. Дима, менеджер из Петербурга, хочет доделать рукав, разместив под, уже забитым морским рисунком, плечом подводных монстров и прочих демонов. Делов-то: выбрать из интернета морских гадов и изуродовать их клыками, белыми глазами и тенями, намекающими на сумрачность происходящего на картинке. Любой другой нормальный художник по тату справился бы за полчаса и пошел дальше заниматься своими делами. Инга так не умеет, ей важно, чтобы в изображении был какой-то смысл, душа, не просто реплика на гугл поиск. Путаясь в размышлениях о море и Петербурге, она запускает ладони в волосы, лохматя, едва не поднимая их дыбом. Вся эта мнимая тупиковость ситуации ставит девушку в то положение, в котором не хочется делать вообще ничего. Вдохновение мертво, установите на могиле простой деревянный крест с анонимной табличкой, плакать не надо, проводим молча, опрокинув в рот рюмку водки.
Осматривая пальцы, перепачканные черными чернилами, она пытается найти в линиях отпечатков подсказки, которых там по определению быть не может. Пальцы всегда будут только пальцами. Проходит несколько секунд, пока Инга не начинает закрашивать толстым слоем гелевой краски подушечку указательного пальца так, чтоб черный цвет аж блестел.  Смотрит завороженно, затем опускает палец на лист бумаги, ровно в том месте, где изображен купол медузы. Упражнение повторят до тех пор, пока вся белая область рисунка не оказывается покрыта странным узором отпечатков пальцев. Она осматривает получившееся подперев висок кулаком, совершенно не заботясь о том, что на лице останутся черные следы. Впервые за последние несколько часов, Шульц испытывает удовлетворение от своей работы. Неоднозначно, значит красиво. Но Инга, к сожалению, представляет собой жадное до своих работ существо, особенно таких, хранящих в себе что-то слишком личное, ведь отпечатки уникальны. С менеджером Димой она этим делиться точно не хочет, к тому же, есть девяносто девять процентов уверенности в том, что ему не понравится. Шульц смотрит на изображение медузы, опутывающей своими щупальцами бутылку с посланием, почти с любовью, но все портит один случайный вопрос: нарисовалось бы это без заказа? Нет. Хмуря брови, она медленно сминает рисунок, оставляя возле руки комок бумаги. В такие моменты становится тоскливо за лес и уничтожаемые ради бумаги деревья. По ее ли вине? Ответ, очевидно, да, но без определенных жертв не было бы и искусства, кроме того, что на камнях из доисторических эпох. В этот самый момент она проклинает все и вся за то, что не выходит быть талантливой сразу и нужно заниматься вот этим всем, пока дело с настоящими картинами не идет. 
Шульц смотрит на постер с полуголой девицей на стене, затем возвращает внимание новому листу бумаги. - Душу бы продала за банку колы и каплю вдохновения. – Бормочет себе под нос, пока рука изображает новый медузий купол, который, быть может, станет лучше предыдущего.

+2

3

Инга за работой - это совершенно другая Инга. Непривычная, незнакомая, не. Ольге нравится смотреть на окруженный светом, падающим из окна, силуэт. Ольге нравится смотреть на выпирающие из-под ткани позвонки. Как шипы на спине одной из изображенных на постерах тварей. Инга скользит по ним взглядом и на лице ее видна тень неудовольствия, столь явная, что Ольге хочется расхохотаться. Вскочить с дивана, на котором она лежит, закинув ноги на стену и свесив голову вниз так, что светлые пряди растекаются по дереву половиц неопрятной лужей пролитого молока, и закружится в диком первобытном танце радости. Почему-то ей доставляет удовольствие тот факт, что люди, приходящие к ней в дом, чувствуют себя неуютно под взглядами чудовищ и обнаженных красавиц, закидывающих назад кукольные головки. Ольге тоже, в общем-то, не особо нравится Ройо. Слишком сахарный, слишком прилизанный, слишком красивый. Из четко очерченных губок не тянутся ниточки слюны, из ран, оставленных когтями их мистических любовников не льется кровь. На их лицах не видно боли, только какое-то рафинированное удовольствие. Ольгу это немного бесит, но плакаты она все равно не снимает. Они - напоминание о другом человеке, который выражал свое неудовольствие куда громче, чем Инга. Не молчаливой тенью в глазах, а словами. Слова слишком назойливые, чтобы их игнорировать. Свербят в голове, продираясь наружу, как личинка-грудолом. Поэтому Ольга предпочитает не слышать ничего и никогда, затыкая уши вакуумными наушниками. Потому что музыка - это не слова. Даже тексты песен - это всего лишь слишком громкие мысли.
С Ингой наушники не нужны. Она не говорит ничего лишнего. Или говорит, но очень редко, и все ее слова мало похожи на личинок-лицехватов, набрасывающихся из-за угла и трахающих тебя в мозг. Поэтому Ольга впускает ее в свою жизнь, в свою квартиру и в свою душу. Хотя, на самом деле, это Инга приходит. Позволяет Ольге впустить ее, чтобы потом раствориться в нигде, оставляя после себя выматывающее душу беспокойство.

Ольга скатывается с дивана, громыхнув костями об пол. Прохладное дерево под висками - это очень приятно. Настолько, что она готова тереться о него, как течная кошка. Разве что молча. Если бы она была одна в квартире, то, наверное, так бы и поступила. Чтобы потом смеяться над собой, раскинув как циркуль худые ноги и захлебываясь осознанием собственного идиотизма.
Но она не одна, так что приходится запихать свои желания поглубже в глотку, чтобы случайно не выблевать. И подняться, наконец, на ноги. Сделать вид, что ты разумное прямоходящее, а не гадина ползучая, какой чувствуешь себя постоянно.

Инге не нравится, когда ей заглядывают через плечо. Откуда Ольга это знает? Все просто: она сама не любит этого. Нарушения пространства, что она считает личным, грубо карается. Злым взглядом, недовольным окриком, укусом. Ар-р-р-р! Не подходите близко! Инга такая же запертая в своей голове, как и. Поэтому Ольга не заглядывает, не кладет острый подбородок на ее плечо, не дышит в шею. Хочется, до безумия, чтобы увидеть как она дернется, скорчит свое милое личико в недовольной гримаске, фыркнет как котенок. Хочется-да-не-можется. Ольга садится рядом, на пол, устраивая голову на колени своей личной феи, заглядывает ей в глаза.
- Купить тебе?.. - колы, конечно. Не вдохновения.

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-05-04 12:18:50)

+2

4

Шульц привыкла погружаться в мир рисунков целиком и полностью, закрываясь от внешних воздействий, переводя себя в линейное состояние на белом листе. В этот момент нет такого человека, как Инга Шульц, есть черная полоса, превращающаяся в кружевную щупальцу огромной медузы. Линия эта станет потом еще десятком своих более тонких копий, заполняющих белое пространство. В этих рисунках нет цвета, ведь эскизы, продаваемые людям, представляют собой траурную картину продажного искусства, а значит не заслуживают цвета. Цвет вообще странная штука. Раз за разом Инга молча блокирует людей в социальных сетях, когда они предлагают сделать рисунок, допустим, с зеленым контуром. Знали бы они, как это все выглядит внутри рыжей головы. Предательство самой идее и ладно бы просто такой финал, но в глубине сознания Шульц понимает, что даже в случае отказа, человек в другом конце мира все равно возьмет эскиз и добавит в него чертов зеленый цвет. И цвет этот будет не мрачно-зеленым, сравнимым с лапами елей в чаще леса, нет, это будет отвратительно-салатовый оттенок бабушкиного платья в белый горох. Ей за это платят, но легче от сего понимания не становится.
Из красного клубка путающихся мыслей вытягивает прикосновение волос к колену. В волосах Ольги хочется путаться пальцами, перебирать пряди, наблюдая за тем, как на светлых оттенках играет свет. Дикостью и неуважением будет касаться их черными от чернил пальцами, потому Инга откладывает ручку в сторону и упирается лбом в поверхность стола, чтобы удобней смотреть в чужие голубые глаза.
- Тебе не понравится моя душа. – Это она к вопросу обмена души на газировку. Если бы ей представился выбор между колой и собственной душой, она бы, наверное, выбрала алюминиевую банку. Нарисовала бы табличку из двух столбиков, во главе одного написала «за душу», во главе другого – «за колу» и вписывала все за и против одного и другого. Кола шипучая, бодрящая, напоминает о долгих выходных после нового года. А еще этот их слоган: «праздник к нам приходит». Шульц не очень любит праздники из-за большого количества людей на улицах, но общая позитивная энергетика толпы кажется ей приятной. Что же касается души, то от нее праздник точно не придет, душой нельзя утолить жажду или поставить на стол перед гостями. К черту гостей, вообще людей. Всех. Кроме, может быть, Ольги, потому что она не наседает, не заставляет включаться в беседы, уважает внутренний мир и личное пространство. По этой причине Инга ни коим образом не хочет ей навредить, предлагая взамен колы свою выкрашенную серыми красками душу. Кому такое вообще понадобится? Перебинтованная, заклеенная детскими пластырями с изображениями машинок. И вообще, все эти разговоры возникают лишь от зрительного воздействия постера на стене на мозг, реальная же проблема висит в нерешаемой медузной головоломке.
- Что может напугать человека под водой? – Явно не медузы, и личный анализ вероятности испугаться медузы тому подтверждение. Люди боятся глубины, глубины водной или глубины чувств, неизвестность пугает, но как нарисовать абстрактное? Изобразить бы Мариинскую впадину, выкрасив центр в несколько темных слоев. Говорят, черный цвет способен втягивать в себя звук настолько, что в ушах начинает звенеть. Глаза Ольги настолько светлые, что от них звук бы скорее отражался, отскакивал, как мячик-попрыгунчик. В сознании смешивается черная краска и цвет, схожий с бледной лазурью, закручиваются спиралью, уходя в подводные глубины. Она бы такое нарисовала, но совершенно не представляет, как правильно использовать на бумаге яркие оттенки. Другие же как-то рисуют? У Инги на подобные проявления стоит внутренняя блокировка, светлые оттенки, как эмоции, выбивающие из шаткого состояния равновесия. – В том плане, что медузы это какой-то бред, честно.

+2

5

- Темнота, - выдыхает она, в ответ на высказанный вопрос.
Самое страшное под водой, это потерять ориентацию. Потеряв верх и низ, не зная, куда плыть, чтобы глотнуть воздуха, успокоить горящие легкие, спасти свою никчемную и никому не нужную жизнь. Ольга боится темноты подводных глубин. С самого детства боится. Когда ей было шесть лет, ее тетка, с которой они поехали кататься на лодке, выкинула ее за борт. Ольга до сих пор помнит ощущение собственной беспомощности. Неловкое барахтание, тянущее ощущение ужаса внизу живота. Ужас похож на хтоническую тварь с глазами змеи и крыльями падальщика. Он всегда голоден, он питается тобой. Откусывая по кусочку, растягивая больное удовольствие. Удовольствие пожирателя и удовольствие пожираемого. Отрезай от себя куски и скармливай другому. Вкладывай в жадный рот, вытирая чужие губы пальцами.

Ольга выпускает весь воздух из груди, и запрещает себе дышать. Просто замирает неподвижной сломанной куклой, закрыв глаза, вспоминая, погружаясь, втаскивая из головы то, что было заперто. Падает в холодную воду. Темноту нельзя нарисовать на бумаге. Темноту нельзя набить на теле. Блэкворк останется блэкворком, черной краской. Не передаст всего ужаса. Значит нужно что-то другое. Маленькая девочка тонет, выброшенная тем, кому доверяла. Кровь бьет в виски, как в набат. Тревога! Тревога! Тревога!
Ольга распахивает глаза, со свистом вдыхая воздух. Грудь ходит ходуном, дрожат пальцы.
- Водоросли, - хрипит полушепотом.
Они поднимаются со дна, холодными пальцами хватая за лодыжки, запутывая, не отпуская. Но это все равно недостаточно страшно для татуировки. Рисунок на коже не передает ощущений. А жаль, наверное. Было бы здорово. Прикоснуться к своей руке и почувствовать запах страха и боли там, где прикованы к скале крохотные фигурки залитые кровью. Почувствовать запах страдания, что перекосило мужское лицо с выжженными провалами глазниц. Если бы татуировки передавали ощущения, то люди никогда не прикасались бы к ней.
Ольга проводит пальцами по чистой коже предплечий, не изуродованных еще краской, но перечерченных зажившими полосами шрамов. Что бы она хотела набить на своих руках? Что бы стало ее сущностью?
Татуировка - не просто рисунок. Процесс ее нанесения - не просто несколько часов боли. Ольга презирает тех, кто наносит на себя бездумные рисунки, не несущие темноты своей души. Или ее света, хотя откуда в людях свет?
- Удильщики. Зубастые, - уже без надрыва, пожимая плечами.
Людям это покажется достаточно устрашающим.

Ольге очень жаль, что сама она не умеет рисовать ничего, кроме изломанных узоров линий. Она бы нарисовала нежные бутоны болотных роз, изъеденных червями. Это красиво смотрелось бы на ноге Инги, ближе к стопе, там где находится острая выступающая из-под кожи косточка. Она бы сама нанесла этот рисунок, ставя свое клеймо. Ольгу так завлекает эта мысль, что она стаскивает со стола гелевую ручку с черными чернилами - других там просто нет, и царапает чужую кожу, обхватив лодыжку жесткими холодными пальцами. Цветы выходят угловатые, неловкие, и Ольга стирает их подушечками пальцев, размазывая чернила. Ну вот, снова все испортила. Безрукая идиотка.

+2

6

Что скрывает человек за своими ответами? Где прячет истину? Сколько боли может заключаться в слове «темнота»? Вопросы всплывали в голове как пузырьки, всплываемые при выдохе под водой, ползли вверх, оставаясь без ответов. Шульц не любила лезть в чужое пространство, не умела заглядывать в воспоминания, отчасти так было по той причине, что ее собственный мир был именно там, на глубине, окруженный стражей зубастых удильщиков. Внимательно прислушиваясь к повисающим в воздухе словам, Инга молча улавливает интонации, позволяя им тихим шелестом заполнять слух. Молча, ведь нет ничего более честного, чем тишина, понимающая, принимающая. Голова продолжает упираться в столешницу, пока взгляд безотрывно следит за мимикой лица Болгаровой. От ее слов в мыслях вырисовывается картинка, вполне отчетливая, мрачная.
Инга помнит уже набитую часть татуировки – бушующее море, неподвластная никому стихия, жестокая. Стихия, в ее мыслях, будет топить корабли, она будет заставлять людей вдыхать в легкие соленую воду, задыхаясь в агонии. Растянув указательный и средний пальцы в чем-то подобном угольнику, девушка отмеряет от предполагаемой воды пять шагов и рисует ровную линию основания рисунка. Рука, занятая делом, не дрожит, ни от холода, ни от выпивки, так выглядит профессиональное отклонение художника. От этой линии в верх начинают тянуться тонкие полосы, которым будет суждено стать водорослями, они переплетаются между собой, путаются, образуют что-то наподобие языков пламени, сложенных сетью. То, что должно быть темно-зеленым, Шульц штрихует ручкой так, чтобы получился серый цвет. Белых участков будет не так много. Человек, тянущий руки вверх, к волнам, его левую щиколотку обхватила веревка водоросли, утягивая за собой. Инга размышляет, что, наверное, так должна выглядеть безысходность, а что еще может быть страшнее этого? Рядом с утопающим телом в сумраке теней черной краски подсвечивают неведомыми фонарями клыки удильщики. Они смотрят на тело своими белыми слепыми глазами, наблюдая за крахом человеческого величия. Чуть выше, ближе к воде, сломанный на две половины, тонет корабль, оставляя за собой лишь пузырьки воздуха, поднимающиеся к волнам.
Мы бы все могли дышать одним воздухом, но разве же станет довольствоваться человек теми крохами, которые фильтрует жабрами удильщик. Может ли ребенок, проживший в семье всю жизнь согласиться на те капли любви, которые получал детдомовец? Вся жизнь проходит именно так. Мы тонем, каждый из нас, по факту, утопленник, которого тянут ко дну. От мыслей этих становится как-то дурно, неприятно… Страшно. Оставшееся пространство рисунка она дорисовывает параллельными волнообразными линиями, стилизующими воду. Стоит ли верить, что заказчик останется довольным? Естественно нет. Слишком узкое мышление, слишком раздражительная фраза «нарисуй мне что-нибудь устрашающее». Не поймешь смысл – не испугаешься, а он точно не поймет. Она сохраняет за собой право автора: не будешь бить это – ищи другого художника. Ничтожная прихоть маленького человека.
Она не знает сколько времени было потрачено на все это безобразие, но, когда рисунок приобретает статус законченного, Шульц переворачивает его изображением вниз и откладывает ручку, глубоко задумавшись о подводных глубинах и том, что выбирая смерть, тонуть бы точно не хотелось. Так проходит еще какое-то время, пока щиколотки не касаются холодные пальцы. Тактильные контакты, как и слова, в тишине звучат особенно громко, и Инга чуть вздрагивает, переводя взгляд вниз. Тонкий стержень черной ручки касается кожи, оставляя за собой тонкие угловатые линии. Ей нравятся рисунки на коже, и она бы, определенно, раскрасила себя полностью, не будь страх перед иголками настолько огромным. Процесс рисования на собственном теле прекрасен и на лице невольно появляется едва заметная улыбка, редкая, не успевающая занять свое законное положение из-за того, что пальцы блондинки стирают нарисованное, оставляя на белой коже черного цвета разводы.
– Зря стерла.

+2

7

- Я совсем не умею рисовать, - Ольга качает головой, прикасаясь к тонкой лодыжке Инги губами, и тут же отстраняясь.
Извинение за то, что испачкала "холст", испортила все своими кривыми и неправильными мыслями и порывами. Ольга не умеет рисовать на бумаге и чужом теле. На стенах, ткани и фарфоре - тоже. Ни акварелью, со сладким названием "медовая", ни густой, как умирающая кровь, гуашью. Даже углем рисовать не умеет. И цветными мелками по асфальту сможет вывести лишь кривоватые классики, каждый последующий квадрат которых будет меньше предыдущего.
В том месте, где она встретила Ингу, женщина с ласковыми глазами дрессировщицы крокодилов клала перед Ольгой белый лист и коробку с шестью баночками гуаши. И просила что-нибудь нарисовать. То, что внутри. То, что хочется. То, что чувствуешь. То, что приходило сегодня во сне. Ольга закрашивала лист черной краской полностью. Не Малевич, совсем не Малевич. Просто в душе тогда не было ничего. Наверное, если бы сейчас ей дали тот лист, Ольга брызнула бы на бумагу красной краской. А может просто плюнула бы, предварительно хорошенечко обсосав трескающиеся от холода губы. Ненастоящие люди, способные счесть произведением искусства подгнивший ананас, стояли бы и размышляли: и что же хотел сказать художник этим? Что он плюет на стереотипы, не смотря на то, что ему разбивают в кровь лицо?

Нет, всего лишь то, что "художника" от вас всех тошнит.

Ольге очень хочется посмотреть, что нарисовала Инга, но она не попросит об этом. Она и так знает, что там. Там страх, который ее хрупкая фея увидела в ее глазах. А страха ей и без того хватает. Вместо этого, она начинает царапать ручкой по своей левой руке, выводя символы неизвестного алфавита, что складываются в фразы из ее любимых песен. Не так сложно выучить алфавит, если ты искренне любишь мир, в котором им пользуются. Пусть даже мир этот - выдуманный.
Встречаются идиоты говорящие на квенья. Чем хуже даэдрик? "Я встречусь с тобой в Аду" - гласит очередная надпись. Да, пожалуй так. Лису будет неимоверно скучно набивать это. Он снова будет сверкать недовольными глазами, цвета которых Ольга не знает, потому что не смотрит на его лицо, словно испытывая какое-то табу на этот счет. Снова будет язвительно-зло втыкать иголки слов ей в загривок. Но в итоге потратит на это полчаса работы, сдерет с нее как за целый час и выставит из студии, с наказом возвращаться с нормальным рисунком, "а не этой порнографией". Чтоб ты понимал в порнографии, чудак. Я же не прошу у тебя кошечку на пояснице.

- Кофе... хочешь? - Ольга не ждет ответа, с тихим вскриком поднимаясь с пола и разминая затекшее тело.
Слишком долго просидела на полу, медитируя на квадратные коленки. Разминает спину пальцами, постанывая от удовольствия, тянется кончиками пальцев к стонам, заставляя спину хрустеть позвонками. И идет на кухню, ставить чайник. Они редко сидят на кухне. Кухня - бело-красная, с бархатными маками на дверцах шкафов - слишком жизнерадостна и не настраивает на нужный лад. Здесь хочется пить и петь песни. Трахаться на жесткой стеклянной столешнице. Не сидеть над вымучивающим душу рисунком.
Ольга споласкивает две чашки, насыпает в них растворимый коричневатый порошок. Химическая отрава, не имеющая к кофе никакого отношения. Но зерен у нее точно не найти. Смотрит на закипающий чайник и украдкой подливает в обе кружки по чайной ложке коньяка из "десертной" бутылки. Им не помешает. Дома холодно как в Аду.

+2

8

В отличие от студии, заваленной черновиками рисунков и задумок, в квартире Болгаровой холодно. Идеальная атмосфера, чтобы думать четкими линиями, годными для эскизов, непредназначенными для настоящего творчества. В студии всегда жарко, Инга ходит босыми ногами по белому, потрескавшемуся, деревянному полу и представляет, что именно так может выглядеть шкура африканского слона. Резанная морщинами, в которые забилась пыль, грубая. Только от слоновьей кожи, наверное, не остается заноз, которыми щедро награждают половицы. В студии Шульц лежит на деревянном полу, пока зрачки расширяются очередной химией, оставленной благодарным клиентом вместо аванса за ее «искусство». Работай, девочка, открывай сознание, во внутреннем мире намного больше красок, чем здесь. Только вот сколько не ищи среди радужных пальм вдохновения на красочные эскизы, на выходе все равно льется чернь. Чернь и пляшущие в ней демоны. Если бы она когда-нибудь решилась на татуировку, то это бы были черти, пляшущие вокруг костра под сжигаемой в нем нимфы. Она бы чувствовала эту татуировку, сопоставляя с собой, постепенно погружаясь в то, что в темноте действительно может кто-то жить. Подружишься – ладно, не подружишься – сама знаешь, что все ненадолго. В студии тепло, окна занавешены черными полотнами, чтобы глаза не резал слишком яркий свет. Фотографии подобных интерьеров, получают сотни лайков в социальных сетях. Холодные комнаты Ольгиного жилища дарят Шульц те необходимые мысли для творчества, которое она действительно чувствует.
Чувство. Она ловит каждое движение, когда Болгарова поднимается с пола, разминает затекшие суставы, тянет мышцы. Однажды Инга рисовала человека с прототипа из книжки по анатомии, просто линии мышц. Реплика вообще считается в ее мире отвращающим воровством чужих трудов и первые несколько часов, она порывается порвать с задумкой и залить саму мысль о подобном водкой, но сложность конструкции человеческого тела завораживает. Части тела вырисовываются одна за другой с таким же интересом, как дети собирают картинки из тысяч деталей. Позднее, белый фон каждого мышечного волокна заполнит мелкий орнамент полевых цветов. Шульц смотрит на удаляющуюся в сторону кухни фигуру и думает, что девушке бы больше подошли крупные цветы. Огромные белые лилии, например. Только без пыльников, заполняющих все своим ароматом, душащим, проникающим в слизистые носа. Они бы чудесно гармонировали со светлыми глазами.
Подтянув колени к подбородку, Шульц обнимает конечности замерзшими руками, которые уже давно не пытается прятать как можно глубже в рукава свитера. С вечной зимой перестаешь замечать такие нелепые мелочи, как вечно холодные пальцы, лишь изредка согревая их о кружку чего-то горячего. Чай или кофе, лишь бы не было простуды, потому что простуда ломает не только физически, она своей беспомощностью переламывает морально. Миру не нужны беспомощные люди, такова природа общего существования. Выживает сильнейший, а до этой позиции Инге еще как до Полярной звезды. Да она и не стремится. Стремиться нужно к прекрасному, а не вот к этому всему. 
Неторопливо расцепив замок рук, Шульц слезает со стула и топает на кухню следом за Болгаробой лишь для того, чтобы занять новую удобную для наблюдения позицию на разделочной поверхности, где блондинка готовит то, что должно согреть этим зимним вечером. В рыжей голове есть еще пара удачных вариантов для согрева, но кофе тоже сойдет. Инге нравится наблюдать, рассматривать чужое лицо, впитывать информацию движений тела. Словами такое не выразить, да и можно ли доверять тому, что чаще всего является ложью.
- Представь, если бы кофе можно было мешать пальцами и есть их потом, как печенье. – Чушь какая, но картинка эта ярким образом представляется в воображении Инги, пока кружки наполняет кипяток. С ней такое бывает, изредка, когда в голову что-то приходит и типичная ей молчаливость не топит слова в привычной тишине.

+2

9

Чайник щелкает кнопкой, бурлит как недовольный великан, выплевывает из горлышка горячий пар. Ольге мучительно хочется провести над ним рукой, задержать ладонь над раскаленной летучей водой, почувствовать, как согреваются ледяные пальцы. Но ее саморазрушение - вещь настолько интимная, что этого не дано увидеть даже Инге. Тем более ей, маленькой Фее-Зиме. В душе Ольги - острые камни с окровавленными пиками, с ошметками мяса тех, кто посмел опереться на них руками. Она бережет маленькие ладошки Инги, не позволяя опираться слишком сильно, подставляя свои кисти перед тем, как лопнет кожа на тонких пальчиках. Она бережно прячет Ингу от темноты, клубящейся в своей душе мерзкими спрутами с присосками на щупальцах. Ольге совсем не нужно, чтобы она это увидела. Это старинная игра "я знаю, но делаю вид, что не знаю, а ты делай вид, что не знаешь о том, что я знаю". Даже не ложь - всего лишь предосторожность.
Разливает кипяток по чашкам, бросает в свою дольку лимона. Извращение - морщила нос мама, - Ты еще туда соли добавь. Добавлю, ма. Обязательно. Ровно три щепотки. А вы там, на вершинах своей "нормальности" носите шарфик. Просквозит.

Кружки так и остаются на рабочей поверхности кухонного стола, исходя паром и запахом кофе. Настолько сильным и концентрированным, что принять его за натуральный не сможет последний идиот. Остаются стоять, потому что Ольга подходит к Инге и притягивает ее к себе, чтобы, чуть задрав голову вверх, запечатлеть сухой поцелуй на ее лбу. Они примерно одного роста, одной худощавой комплекции. Но никто не сможет сказать, что они похожи. Грубая, высеченная из холодной каменной породы, Ольга ничуть не напоминает ту, что сжимает в объятиях, боясь разрушить птичьи тонкие косточки.
Ее руки привыкли к режущим струнам электро-гитары и перемотанной шероховатой, чтоб не скользили ладони и впитывался пот, кожей рукоятке меча. Когда-то давно, словно бы в другой жизни, Ольга пыталась постичь премудрости танца с оружием, пока не поняла, что в этом нет ничего красивого. Что может быть эстетичного в свалке тел в железных консервах? Но ее меч, названный Нарциссом, так и висит на стене, рядом с оконной рамой. Напоминает о том, что было. Иногда Ольга берет его в руки, чтобы сделать пару взмахов, и, с сожалением, повесить его на место. Женщины-воины - влажные мечты художников. В жизни все куда как прозаичнее.
Руки Инги привыкли к кистям и ручкам. Может быть ей и приходилось заниматься тяжелой работой, ибо никого не обошла каторга дачника, но она точно не возводила ее в культ, как это пыталась сделать Ольга. Поэтому Болгаровой и нравится держать в своих ладонях чужие кисти с бледными холодными пальчиками. Нравится целовать их, чуть прикусывая нежную кожу. Инга похожа на птенца. Вылупившегося несколько часов назад, взъерошенного и непонимающего куда он попал. Похожа рыжими короткими прядками волос, огромными глазами цвета крыжовника, мягкой линией скул. Хочется стать огромной птицей со стальным клювом и закрывать ее от любого, кто посмеет покуситься. Но Инге эта забота совсем не нужна. Она задушит ее, она сломает. Птенцов принято выкидывать из гнезда не просто так.
- Птич, - наконец она произносит вслух то, что давно крутится в голове. - Птенец. Вроде бы на сербском. Садись, будем пить кофе, пока не остыл.
Ольга размыкает объятия, в последний раз мазнув губами по скуле Инги. Забирается на стул с ногами, сгорбившись и обхватив свою кружку ладонями. Прикрывает глаза, давая отдых себе - от света, и Инге - от своего пронзительного взгляда.
Люди не любят смотреть Ольге в глаза. Говорят, что там слишком холодно.

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-05-08 17:30:01)

+2


Вы здесь » [районы-кварталы] » [дела давно минувших дней] » [стань моей душою, птица]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC