Кирпич Районный Игрок Игрок





Новости:
08.04.18 Все ближе весна, все больше разговоров про [реальные встречи]. Планировать свое лето начинаем уже сейчас!
И самое главное - никогда не забывайте дорогу в свой родной двор.

[районы-кварталы]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [среди ублюдков шел артист]


[среди ублюдков шел артист]

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

https://a.radikal.ru/a13/1803/2f/0f4b8630b085.jpg
23 февраля 2018г.
Днем - повар на заводе, ночью - королева сцены.

Ольга Болгарова, Паша Михайлов

Отредактировано Паша Михайлов (2018-03-14 23:13:51)

+2

2

Бесконечно можно наблюдать три вещи. Как горит огонь, как течет вода и как чекаются другие. Настройка звука, зачастую, ложится на первую выступающую команду, а так как первыми всегда ставят молодые и еще не зарекомендовавшие себя группы, затягивается это надолго. Ольга обвела взглядом полупустой зал, кивнула звукорежиссеру, с которым общалась уже не в первый раз, но не стала отвлекать его от работы. Вик и без того выглядел дерганным и уставшим и даже его роскошная борода, заплетенная в несколько закрепленных бусинами косичек, как будто бы поникла и стала в два раза короче. А ведь вечер только начинался.

К заявленному времени начала концерта редко приезжает больше десятка человек. Большинство, зная легендарное радолбайство организаторов, прекрасно осознает, что раньше чем через полчаса концерт не начнется. Впрочем, когда это на рок-концерты такого масштаба люди приходили слушать музыку? Извечное, сладко звучащее для каждого неформала слово "тусовка" привлекает народ сюда этим вечером. Раньше, когда Ольга была молода, трава в парках зелена как малахит, а солнце светило чуточку теплее и ярче, компании рокеров собирались во дворах и скверах, откуда их постоянно гоняли вездесущие старушки и их внуки с пудовыми кулаками и в костюмах от небезызвестной фирмы "Abibas". И тогда все выглядело примерно так же, разве что чуточку веселее. Те, кто хотел послушать музыку, толпились вокруг гитариста, подвывая в который раз исполняемой нетленке Летова или Цоя, а остальные разбредались группками по интересам и вдумчиво сосали пиво и химию, водку и вино. Кто что предпочитал и на что хватало денег. Теперь же, с наступлением двадцать первого века и приходом хотя бы какой-то цивилизации, рокеры переползли в уютные подвалы клубов, где помимо вкусного содержимого бара им предлагалось хотя бы какое-то оборудование для подключения инструментов.

Ольга поправила лямку мягкого чехла, в котором несла свое самое главное богатство и оперлась локтями на барную стойку, из-под упавших на лицо волос наблюдая за девчонкой-барменом, расставляющей перед собой чистые бокалы. Уже через полчаса-час, когда соберется основная тусовка, ей будет совершенно некогда метаться за чистой посудой.
- Дай мне пива, красавица, - Ольга наклонила голову к плечу и улыбнулась, выкладывая на стойку деньги. - Ноль пять. Балтики.
Можно было, конечно, попросить записать на счет и расплатиться за все единым махом в конце вечера - это был явно не последний бокал на сегодня, - но Болгарова, зная себя, предпочитала расплачиваться сразу.

Пить перед концертом, обычно, плохая идея. Давно уже притчей во языцех стала история про одного бас-гитариста, так набравшегося перед выступлением, что несчастный не удержался на ногах, запнувшись о какой-то из многочисленных проводов и рухнул прямо во время песни. Вот только все забывали упоминать о том, что Медвежонок тогда даже не сбился с ритма и, повернувшись в полете на спину, продолжил играть как ни в чем не бывало, свесив голову в зал. Немалый рост спас его затылок от встречи с твердой и недружелюбной поверхностью сцены. Ольга тогда, кажется, даже слова забыла, а этот идиот потом и не вспомнил миг своего триумфа. И упорно не верил в него, пока ему не показали видео, заснятое на чей-то телефон.
Пить перед концертом - плохая идея. Но только не в том случае, если ты панически боишься сцены. Ольга боялась. До дрожи пальцев и ватных ног. Но все равно продолжала играть, все равно каждый раз поднималась на сцену и обводила зал мутным, полупьяным взглядом. Это было ее личное проклятие, и справляться с ним она тоже должна была сама. Кто-то, может быть, пошел бы к психологу, где долго и нудно разбирался в истории возникновения своего страха, а потом рыдал вспомнив детскую травму. Кто-то. Не Ольга. Для нее, как и для большинства русских людей, лучшим психологом был и оставался алкоголь.

Женщина опустилась на стул за одним из свободных столиков и пристроила гитару рядом, обнимая ее одной рукой.
Пришедшие на концерт говнари кучковались у входа, собираясь пойти покурить. Вик устало пыхтел в микрофон, с беспросветной тоской глядя на сцену. Молоденький гитарист, тощий, в красных клетчатых штанах и с петушиным начесом на голове, наигрывал свою партию. Саунд чек шел своим чередом.
Ольга отхлебнула пива и вздохнула. Вечер начинался как обычно.

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-05-02 09:43:37)

+3

3

По правде говоря, Паша до самого последнего дня идти ни на какой концерт не собирался. Даже бумажку выкинул, но как назло - успел запомнить адрес. А потом... настало 23-е, потянулось в гости старшее поколение, поздравить Лешу, проведать маман, и так стало тоскливо, так невыносимо, что даже общество энских неформалов стало казаться высшим светом рядом с этим собранием учительниц-пенсионерок.
Уже на подходе к клубу оказалось, что энским неформалам Паша даже не то, чтоб совсем чужой. Он как раз зашел в киоск за минералочкой и сосредоточенно ковырялся в портмоне, отыскивая пятерку ("давайте без сдачи, молодой человек, ваще без мелочи сижу"), как вдруг кто-то заорал ему в затылок:
- Инопланетный, ты?!
Паша подпрыгнул от неожиданности и резко обернулся. Перед ним стоял длинноволосый человек-шланг - высокий и тощий, весь в черном, - в компании лысого человека-пузыря - пухлого коротышки с далеко выпирающим пивным животом.
- Инопланетный!!! - орал человек-шланг, обдавая в лицо запахом перегара. - Это ты?! Коля!!!
- Пурген. Ты гандон, - сказал пузырь, скептически оглядывая Михайлова. - Кончай орать. Это не Коля.
- Бля... Я те говорю... Это Коля Инопланетный. Коля, ты че, подстригся?!
- Я не Коля, - сказал, улыбаясь, Паша. - Привет, Пурген.
Слава Скороходов по кличке Пурген учился на год младше их с Олей. Откуда Паша его знал, он и сам не помнил. Помнил только, что вместе подрабатывали летом на каком-то мероприятии городской администрации (стой в идиотском костюме и раздавай ленточки, вот и вся работа), а еще играли в баскетбол на школьном дворе.
- При... вет... - Пурген был уже в изрядном подпитии и явно туго соображал. - А... эээ... Коля где?..
- Без понятия, - ухмыльнулся Паша.
- А ты... оба-на!!! Оба-на!!! Бляяяя!!! Пашка!!! Пашка!!! Вернулся!!! Добрррро пжжжаловать на Землю, Пашка!!!
После долгих и душевных, совершенно не соответствующих инфернальному пургеновскому имиджу объятий и похлопываний по плечу, выяснили: идут на один и тот же концерт.
- Те обязательно - слышь, да? - обязательно надо познакомиться с Инопланетным, - вещал Скороходов, пока они втроем шли по тротуару последние два квартала. - Вы, бля, как братья похожи. Прикинь, я тя за него принял? Прикинь, да?!
- Неужели, - скептично откликнулся Паша.
- Он гандон, - понимающе вздохнул Пузырь, имея в виду то ли Славу, то ли Инопланетного. - Я с него хуею. А ты Болгарку хорошо знаешь?
- Учились вместе, - сказал Паша.
- В шараге? Ты тоже повар? Молодец. Хорошая профессия. Я ваще людей честного труда уважаю.
Ответить Паша не успел - они свернули на углу и вышли к клубу, окруженному необычного вида публикой. Здесь пришлось задержаться. Пурген с приятелем поздоровались за руки с каждым патлатым митоллистом в этой толпе и поцеловали в щечку каждую готическую принцессу, и только после этого зашли в темные недра неказистого здания.
- А вот и она, артистка, - Пузырь указал куда-то в сторону бара.
Пурген, приветствуя Болгарову, издал какой-то нечленораздельный, но явно позитивный вопль, а Паша слегка улыбнулся.
Ну, по крайней мере, в такой компании не придется молча искать темы для беседы.

Отредактировано Паша Михайлов (2018-03-14 23:30:28)

+2

4

Наблюдать Пашу в компании явно успевших прибухнуть до начала концерта - пиво в клубе стоило те то чтоб дорого, ценник тут был куда ниже, чем во многих подобных заведениях, но вечно сидящие без денег неформалы предпочитали нагрузиться заранее, а потом тихонечко догоняться одним-двумя бокальчиками на месте, - рокеров было откровенно забавно. Он выделялся среди знакомой и родной Ольге братии как домашний, откормленный любимец среди помоечных, страдающих от блох и лишая, котов. Болгарова поздоровалась - за руку, поцелуйчиков она не признавала, как вторжения в свое пространство, - с Пургеном и его жирной Тамарой, кивнула Паше и криво усмехнулась. Все-таки, в тот день в автобусе ее посетила на удивление светлая мысль. Стоило пригласить бывшего одноклассника сюда хотя бы ради того, чтоб видеть этот цирк. Пурген плюхнулся на стоящий рядом с женщиной стул, с которого она едва успела сдернуть свою гитару и наткнулся на не обещающий ему ничего хорошего взгляд блондинки.
- Слава, блядь, - ласково прошипела злобная мегера, проснувшаяся в индифферентной, обычно, Ольге, - Угробишь Зомби, и я оторву тебе яйца.
Зомби, а точнее "Zombie V-156 RVM", досталась Ольге когда-то давно, уже изрядно побитая жизнью. Она сама лично рисовала эскиз, который знакомый аэрографист "набил" на ее потертом корпусе, заглаживала мелкие царапины полиролью и меняла истертые струны. Поменяла бы и электронную начинку, но для этого у Ольги явно не хватало мозгов и навыков, а один из извечных законов жизни гласит - "если работает, то не чини". Вот она и не чинила, довольствуясь тем, что есть. И эту гитару она любила гораздо больше, чем многих людей. Уж точно больше, чем Пургена, которому частенько хотелось дать в морду, но останавливало то, что убогих не обижают.

Убогих. Она и сама была такой же убогой для всех, кто окружал ее. Занимающаяся непонятно чем, одевающаяся непонятно во что. Гробящая себя никотином и алкоголем, загоняющая себе под кожу металл и краску. Не такая. Все люди по своему выделяются, но немногие делают это так демонстративно. Но на самом деле, любой неформал - это глубоко обиженный ребенок. Ребенок, кричащий миру о том, что отчаянно хочет, чтобы его заметили и полюбили. И в тот же момент, отбрыкивающийся от материнских рук, вытирающих грязный нос. Яркие татуировки, металлические браслеты, ошейники с шипами и угрожающие надписи на одежде - всего лишь попытка отпугнуть тех, кто может влезть в душу и оставить там отпечатки грязных ботинок. Ярко-желтая окраска мухи, мимикрирующей под осу. Попытка казаться, а не быть.

- Мы вот Пашку встретили, - вещал Пурген, размахивая руками, - Круто, что сёдня концерт. Я не знал, мне лысый сказал, ты чё в контакте не написала? Вы сёдня какими играете?
- Пабликом не я занимаюсь, - Ольга поморщилась, - Баба Медвежонка. К ней все предъявы. Третьими. После панков и "Кота".
Девушку своего басиста Ольга недолюбливала, и было за что. Но свою неприязнь она привычно засовывала туда же, куда уже засунула свои планы на жизнь и прочие ненужные вещи.
Женщина посмотрела на Пашу, улыбнувшись уголком губ, чтобы хоть как-то поддержать его.
- Пиво будешь? Взять тебе?
Кто приглашает, тот и банкет танцует. Старый закон неформальных сходок.

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-03-16 23:05:35)

+2

5

- А? Нет, спасибо, - рассеянно откликнулся Паша, как-то при этом умудрившись прозвучать железобетонно-твердо, так, что даже Пурген ограничился ухмылкой, не решившись на комментарий. - Я не пью.
Зачем люди бухают - он искренне не понимал. Те пара-тройка раз на первом курсе универа, когда Михайлов решил-таки "попробовать в жизни все", оставили по себе воспоминания придурковатости и беспомощности. Кажется, он был занят исключительно тем, что громко доказывал себе и окружающим, что трезв, а в подтверждение этого пытался ходить по прямой. Кажется, тогдашняя его одногруппница и любовь, Гульнара, дева яркой восточной красоты и восточной же легендарной неискренности - кажется, она тогда требовала близости. Но нет, не для того роза цвела, для Паши было важнее ходить по прямой. Протрезвев, он, конечно, локти себе готов был кусать. А что толку? С тех пор над всеми разговорами, мол, алкоголь раскрепощает, он только смеялся.
Ну а здесь, в олином месте силы, и просто интереснее было смотреть по сторонам. На сцене что-то хрипела бабенка с крашеными в синий патлами, стоя в якобы экспрессивной, а на деле - дурацкой позе, будто ей одновременно хочется писать и блевать сверху на микрофон. Публике не нравилось, но реагировали на удивление мирно - просто рассосались по углам, по своим компаниям, никакого тебе свиста и летающих ботинок, как можно представить, исходя из известного образа говнаря.
Слава непрерывно болтал, пока не поймал на коленки какую-то девочку, глядя на которую Паша невольно вспомнил про закон о растлении несовершеннолетних. Девочка, видно, тоже была первый раз на концерте и млела от волосатых парней, теряла берега от понятного подросткового желания чувствовать себя красивой и любимой. Михайлов невольно перевел взгляд на Ольгу - интересно, все они в таком вот нежном возрасте начинают тусоваться и дальше матереют, пока выжившие не превражаются в солисток рок-групп?
Ах, какая разница? Кому-то и твоя, Пашка, научная среда покажется инопланетной (Коля?) дурдомовской компанией.
Да скажем так, не "кому-то", а тоже любому нормальному человеку.
- А много ты в Питере зарабатываешь? - прокричал в ухо Пашке Пузырь.
- М-м-м... Нормально, - ответил Михайлов. - Хватает.
Не, ну а что. Будучи достаточно хилыми и ведя малоподвижный образ жизни, можно вдвоем прожить в месяц на четырнадцать тысяч рублей. На меньшее - только если научиться заряжаться от розетки на кафедре. Но четырнадцать - уже неплохо. По три тысячи докторантской стипендии, пять с гранта и три - с барского плеча завлабы, потому что денег на факультете нет и ставок тоже. А парень из Макдональдса получает один двадцать тысяч. Как там Пузырь сказал? Повар? Не, это для нас слишком роскошно, мы ученые.
Господи. Один социальный аутсайдер в компании других.
- Че, круто, - сказал Пузырь, уже слишком пьяный, чтоб запоминать тему разговора. - Ты молодец, Коля. Мы с тобой молодцы.
Паша кивнул. Погрустневшую деву на сцене сменили более бодрые на вид ребята. Михайлов пересел поближе к Ольге, чтоб не разговаривать с Пузырем и не видеть целующегося с малолеткой Пургена. Присмотрелся к Болгаровой и понял: она тоже уже, как говорила маман, в кондиции. Пока еще не как Пурген с Пузырем, но уверенно идет к этому.
- А тебе разве не выступать? - осторожно поинтересовался он. - Может, как-то это. Потом уже выпить за свершения?

Отредактировано Паша Михайлов (2018-03-26 05:41:54)

+2

6

С одной стороны, Паша был не так уж и неправ. В последнее время Ольга мало внимания уделяла здоровому, а главное регулярному питанию, так что алкоголь оказывал на нее действие куда более сильное, чем на любого другого человека ее веса и комплекции, но плотно поевшего. Так что замечание по поводу необходимости прерваться было весьма и весьма здравым. Вот только старый школьный товарищ не учел, а может просто не вспомнил одного - Болгарова ненавидела любые попытки учить ее жизни. Женщина повернулась к бывшему однокласснику с отчетливым желанием послать его на три буквы, но не успела. На ее плечо ласково опустилась пудовая лапа.
- Болгарова, мать твою, - до боли знакомый голос прогромыхал где-то над макушкой. - Коты уже заканчивают. Скоро выходить, а ты шляешься где-то.
Гитара, стоящая на полу, взмыла в воздух, подхваченная Медвежонком.
- Господа, я похищу у вас Лелика, вы не против?
Даже если бы кто-то оказался против, Медвежонку было бы насрать на это три большие кучи. По одной на каждого из присутствующих за столом, не считая малолетки сидящей на коленях Пургена. Ольга глухо зарычала. Коверкать свое имя она не позволяла никому, но Медвежонок, зная как ее это злит, делал это нарочно и с большим удовольствием. Приятель протянул ей руку, помогая подняться со стула и потянул за собой, в дальний угол зала, где сидели уже все члены "Неба". Ольга только успела обернуться и кивнуть сидящему за столом Паше, прежде чем скрылась в беснующейся толпе полупьяных неформалов.

- Это что за прыщ?
Она даже не сразу поняла, о ком Медвежонок ее спрашивает, а когда осознала, смогла только фыркнуть. Кажется, ее любимый басист, самый добрый друг и самая уютная жилетка взревновал ее к Пашке. Смешно, учитывая, что отношения музыкантов связывали самые что ни есть платонические. Когда-то давно они едва не испортили все, но вовремя одумались и решили, что одноразовая дружба гениталиями не стоит вероятности разругаться раз и навсегда.
- Одноклассник, - Ольга дернула верхней губой, на секунду обнажая зубы. - В Питере теперь живет, сюда к матушке нагрянул. Временно. Решила показать чем теперь живет наш Мухосранск.
Медвежонок покачал головой. Он прекрасно понимал, что Оля сейчас лукавит. Он-то знал ее куда лучше многих. Но если ей так хочется в очередной раз доказать кому-то совершенно неважному, что она не зря просирает свою жизнь - пусть. Он не будет ей мешать.

Настройка инструмента перед выступлением, обычно, много времени не занимает. Да и к чему стараться, мучить звукорежиссера и ловить все полутона? Уж точно не для приходящего на такие местечковые сейшны быдла. Вот только вслух она этого не скажет. Слушателям не говорят гадостей со сцены. Если, конечно, вы не играете панк рок. В этом случае можно послать на хуй даже самого господа бога. Ольга же просто поблагодарит всех, что пришли сегодня, кивнет ребятам за своей спиной и ударит по струнам, на несколько секунд позднее того, как на том опустятся палочки.

Сколько лет бежал от рассвета,
Спрятав свои крылья от ветра.
До звезды рукой дотянуться,
К глянцу яркому прикоснуться.

Ольга опускает веки, чтобы не видеть лиц в зале. Они пугают ее, эти люди смотрящие прямо в глаза. Лучше уж те, что танцуют у самой сцены, пусть их дергания и сложно назвать танцем. Скорее пляской святого Вита.
Она закрывает глаза и растворяется в своем голосе и в звуках музыки. Это похоже на транс, на медитацию, на эмоциональную кому. Сильный глубокий голос Медвежонка подключается в середине куплета. Почему-то все считают ее, Ольгу, лидером "Неба и Кары". Заблуждение, которое они не спешат опровергать. На самом деле, все они собрались тут вокруг него. Вот только все привыкли замечать лишь лицо на переднем плане, да и кто поверит в басиста-лидера?

Исчезала память о солнце.
Ставнями сколочено оконце
Где ты спал, а рядом шли годы.
А с ними счастье и невзгоды.

А на небе луна
Ярко белого цвета.
Ищи мир потерянный
Летящего за звездой.

Черный хлеб да вода,
Да за пазуху ветра.
Ищи мир неведомый
Танцующий под луной.

Дни идут, а все одно и то же.
Новое на прежнее похоже.
Лишь последний луч меркнет где-то
Под луной танцуешь до рассвета.

Сколько дней прошло? Не считалось!
С временем ничто не менялось.
Так и ищет тьма свой край света
Где не надо бежать от рассвета.

А на небе луна
Ярко белого цвета.
Ищи мир потерянный
Летящего за звездой.

Черный хлеб да вода,
Да за пазуху ветра.
Ищи мир неведомый
Танцующий под луной.

Руки замирают, гитара стонет, выдав последние ноты. Ольга открывает глаза, улыбается заученно, и начинает следующую композицию. Это ее мир, это ее жизнь. Только здесь она чувствует себя настоящей. Пусть и ненадолго.

Сорок минут для каждой группы. На самом деле меньше. Можно смело отнять десять, а то и пятнадцать из них, занимающие подключение инструментов перед и отключение после выступления. Ольга с сожалением вынимает джек из разъема, поворачивается к ребятам, спрашивает одними губами: "Мы молодцы?"
"Молодцы", - кивает барабанщик, снимая с установки свою посуду. Ольга улыбается. Солнечно и тепло, так как умеет это делать только для них.

- Ты с нами? - Ключ, их светловолосый ангел-скрипач мотает головой в сторону незанятого столика.
- Нет, я не одна, - Болгарова дергает плечом.
На самом деле, она бы с удовольствием посидела с ребятами, нежели с давно забытым одноклассником, до которого ей не было дела много лет. Зря она его сюда притащила, но исправлять что-то уже поздно. Хорошо бы сам свалил, пока она была на сцене, не выдержав местного контингента. Тогда она с чистой совестью вернется к своим и просто посидит рядом, наслаждаясь их теплом.
- Ну, если что подходи, - барабанщик толкает ее кулаком в плечо, подмигивает и уходит следом за остальными.
Рядом остается только Медвежонок, но и он, кивнув каким-то своим выводам, оставляет ее одну.
Надо бы взять себе выпить. Только не той мочи, что она заказывала до концерта. Она уже отыграла, и, как большая девочка, имеет право ударить по вискарю. А Паша может засунуть свое важное мнение в задницу.

Свернутый текст

Стихи использованные в данном тексте принадлежат группе "Небо Икара"

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-04-21 13:48:39)

+3

7

А Пашка и в самом деле подумывал уйти, и давно ушел бы - если бы не болезненный какой-то интерес, как будто душа зацепилась за крючок и тянется ниточка, и расходится хилая ткань социального здравомыслия.
"Когда ты жалел, что в юности не жил полной жизнью - так ты хотел бы жить?". Михайлов потихоньку сосал свою минералочку, вглядываясь в полный беснующихся тел полумрак, и не знал, что себе ответить. Его так и подмывало сравнить говнарскую тусовку с грязью, но боже, как же иногда ему не хватало грязи! Кажется, он всю жизнь жил под стеклянной колбой, в невидимом скафандре, недосягаемый для микробов, пьяниц, хулиганов, попрошаек и половины всей правды мира. Недосягаемый для той самой полноты жизни, к которой стремился, потому что полнота жизни - это не только про счастье.
Песня по-особенному удачно легла под мгновение, слишком даже удачно - так, что мгновения стали походить на кадры из старого фильма, когда каждое движение наполняется особым значением. Михайлов, наверное, впервые в жизни по-настоящему присмотрелся к Оле Болгаровой и безо всякой пошлости, безо всякого намека на романтику отметил про себя: она была хороша. Именно сейчас, именно на сцене, с закрытыми глазами, она была одновременно и квинтэссенцией острой, яркой, незамыленной реальности, и осколком бесконечных смыслов платоновского мира идей.
Когда она вернулась, Пашка встретил ее благодарным, молчаливым кивком: "Это было здорово". Даже зачем-то попросил виски и себе, но пить не стал - на вкус было противно, а забыться в потоке освобожденного неосознанного он сейчас мог и так. Просто пододвинул свой стакан к Ольге, когда ее оказался пуст, а потом "по-джентльменски" попросил для нее еще.

Зря.
Кое-в-чем даже маман оказывается правой, а все эти ваши экзистенциальные инсайты - хуйня и бред собачий.
Примерно в этом направлении очень скоро пришлось думать некстати расфилософствовавшемуся Михайлову, внезапно, посреди высоких откровений, обнаружившему рядом с собой очень-очень пьяную и оттого злющую на весь мир Болгарку.
- Это пиздец, Оля, с тобой просто сущий пиздец, - говорил он, помогая ей выбраться на площадку перед клубом (на свежий воздух) и отчаянно соображая, куда ее прислонить, если ей приспичит блевать. - Не поступай так со мной! Где товарищи, которые с тобой играли? Кто тебя тут вообще знает? Оля! Посмотри на меня, Оля!.. Ладно! Фиг с ними! Смотри на меня и отвечай: где ты живешь? Ну? Поехали домой, Оля, там полегчает.

Отредактировано Паша Михайлов (2018-05-19 20:40:26)

+2

8

Кажется, на волне глухой пустоты внутри, которую она ощущала после каждого концерта - выворачивающая себя наизнанку, умирающая и воскресающая, чтобы снова осыпаться сверкающим стеклянным крошевом, - на волне злости к себе и окружающим она и правда перебрала. Она не хотела, совсем не хотела сидеть тут, в этой компании, с этими людьми. Омерзение. Омертвение. Коллапс.
Чужие, чужие, неправильные. Нет голоса Влада, нет смеха Ключа. И глаз нужных безразличных тоже нет. Только блеск дебильных очков и пьяной ржание двоих ублюдков.
Если бы Ольге сейчас захотелось сблевать, то вовсе не из-за алкоголя, который она вливала в себя с неудержимостью прущего вперед состава. Нет. От омерзения и чувства неправильности происходящего.
Поэтому, когда перед глазами запрыгали разноцветные круги, у нее хватило сил только подхватить чехол с гитарой и шагнуть прочь отсюда, нахрен, к дьяволу и всем его чертям. На относительно свежий воздух, если бы он был таковым перед самыми дверями кабака, рядом с урной наполовину заполненной окурками и бутылками из-под дешевых алкогольных коктейлей. С веселой смертью на крышечке. Химозная отрава "оставь свою печень орлу-алконавту, о бедный тупой Прометей". Ольга прислонилась к стене, судорожно сглатывая горькую слюну и с полным безразличием наблюдая за мельтешащим перед глазами Пашей. И пытаясь уловить смысл его слов. Хотя б на минуточку. Хотя бы пару слов, чтобы понять, что ему, в конце-то концов, нужно. Чтобы заткнулся, наконец-то, по-жа-луй-ста!

Домой. Доходит до нее основной посыл. Да, верно, домой. На грани сознания-несознания бьется мысль о том, что на сегодняшнюю ночь был совершенно другой план, но она просто не может. Не может выплескивать на ни в чем не виноватого Макса тонны своей желчи, вскипевшей сегодня. Порожденной воспоминаниями, так некстати вернувшимися в ее жизнь вместе с нелепо-смешным Пашкой, забытым одноклассником, не нужной в ее жизни фигурой. Птицей-мыслью в голове бьется нелепое "Макс тоже вернулся сюда из Питера. Какие разные, словно с разных планет. А ты одна сидишь в этом гадючнике и можешь похвастаться только алкоголизмом и прыжками по сцене. Как была неудачницей, так и осталась".
Болгарова концентрируется на себе, собирает по кускам размазанное по стене ничто, заставляет его вспомнить человеческую речь забитую в горло липкими комками промокшей бумаги с расплывшимися чернилами.
- Гос-тин-ки, - шипит-хрипит. - Я там вс-сег-да жи-ла.
Мерзкая икота. В самый нужный момент.
Надо бы зайти обратно в клуб, предупредить ребят, что уезжает. Но сил нет никаких. Желания нет никакого. Просто механически переставлять ноги, как шарнирная кукла. Подальше отсюда. От всего этого.
Ненавижу, как же я вас всех ненавижу.

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-05-19 21:38:52)

+2

9

Гостинки-гостинки... Как же отсюда можно было проехать до Гостинок? О том, что Болгарова может, в ее-то состоянии, и сама не помнить, где она живет, Паша предпочитал не думать. Как-то в Питере, по студенчеству, они с Темой Колбиным всю ночь так пытались "пристроить" пьяную сокурсницу. Когда четвертый адрес, по которому они ее приволокли, оказался неправильным, и разбуженные пол-третьего жильцы пожелали научному будущему России в лицах трех студентов-физиков счастливо сдохнуть, Михайлову хотелось самому развалиться на ступеньках рядом с бухим телом и лежать, пока все само как-нибудь не решится.
Оказалось, тогда было еще неплохо. Тогда, в конце концов, рядом был Колбин, отличный чувак и петросяновский шутник, а фигуристую Лену Власову в игривой маечке, в отличии от Болгарки (кстати, где бишь ее пуховик или она прямо в косухе зимой таскается?), было хотя бы приятно прижимать к себе.
- Стой ровно, - злобно прошипел Михайлов, сверля бывшую одноклассницу глазами-льдинками, полными холодной ненависти.
Бережно и чуть брезгливо развернув деву лицом от себя, он подхватил ее на руки и пару раз несильно встряхнул, устраивая поудобнее.
- Будешь блевать - предупреждай. Иначе оставлю тебя здесь, авось добрые люди подберут, поняла? - не для Оли, а чисто сам для себя ругался себе под нос Паша, прекрасно понимая, что сраное воспитание никогда не позволит ему воплотить угрозу в жизнь.
Высокий и худой, Михайлов никогда не отличался выносливостью в переноске живого груза. Благо, Болгарова не вышла ни ростом, ни весом, и пока что тащить ее на руках было более или менее терпимо. Михайлов двинулся прочь от клуба и свернул на Серепановский проспект. Здесь шли какие-то ремонтные работы: тротуар исчез за забором, вдоль бордюра, далеко выдаваясь на проезжую часть, тянулись деревяные помостки сплошь в притоптанном грязно-ледяном крошеве со снегоотвала. Неприятно рыча в спину мотором, мимо проносились нечастые машины. Михайлов пытался ловить, но желающих рискнуть чистотой салона и принять на борт деву в полубесчувственном состоянии не наблюдалось.
Дальше начинались и вовсе сплошные заборы, завешанные какими-то рекламными полотнами. Михайлов, наконец, скинул с плеча Болгарку и прислонил ее к улыбающейся роже какого-то депутата на аляписто-сусальном плакате. Надо было отдохнуть. Пашка уперся рукой в забор, поморщился, вытер перчаткой рожу и рассеянно огляделся. Место было какое-то странное: Михайлов не настолько забыл родной город, чтоб не узнавать в упор, а тут надо же - как будто впервые тут оказался. Что же там было такое в старые добрые времена, по Серепановскому-то проспекту в сторону Гостинок? В памяти всплыло два квартала двухэтажных хрущоб и сгоревший советский кинотеатр "Спутник", который к пашкиному 11-му классу уже начинали сносить. Ага, вот что там за пустыри за заборами... Или нет? Долго что-то тянутся. А дальше за "Спутником" что было?
И словно в ответ по спине прошла зыбкая дрожь.
А дальше там та самая больница, где Макаренко пропал. Впрочем, почему "там"? Вот прямо здесь. Здесь, по ту сторону забора с улыбающимся депутатом, за спиной все еще мутной Болгарки.
- Мда, - мрачно сказал Михайлов и устало, недовольно посмотрел на бывшую одноклассницу. - Ну что, дальше двинули?

+2

10

Изворотливый гад
Занял мой личный ад.

Машинально — лучшее слово, лучший из девизов этого вечера. Гораздо легче сказано машинообразно — но это не то, это будничный пережиток засиженных и заснеженных часов в кабинете, клацанье кнопок под пальцами, параллели расстояний между одним кликом и вторым. У Ворона проблемы на работе — заказчик, имя которого он не хочет запоминать, в энный раз не доволен работой, находя каждый раз новый повод исправить — сегодня Максим просидел с проектом с полуночи и до утра — не работа, правда, но холодный экранный свет что дома, что на работе одинаково. Раздражающий.
Машинально — иначе нельзя, рвать струны как по чётко выверенной программе, рвать — это от злобы, наверное, от всего потаённого и случившегося — всё умещается в ход безличных нот. Ольгины тексты он выучил чуть раньше начавшихся репетиций, где на нём уже абсолютное право сольного гитариста. Начал же понимать смысл чуть позже того злополучного майского вечера.
Так было и нужно.

Нужно — это сегодняшнее «давай потом ко мне» — его личный ксанакс, наркотический обезбол, такие слова легко говорить, если не вкладывать в них больше угрозы разбитого на кухне стола или рельефа простыней, по утру обращённых в поле боя. Наверное, им так и надо — почти после каждого концерта, в редкие выходные — а сегодня ведь праздник, надо же, прямо праздник — очень редко после репетиций и ещё реже — после случайного звонка. Смски.
Надо сейчас. Вернее, позже.

А сейчас — Максим даже не смотрит, делает вид, что всё было, как было тогда, на первом концерте с Небом, где он — чужой, мрачный и нелюдимый, не иначе как чудом приглашённый остаться ещё на несколько часов позже. Он сидит поодаль — не хочет слышать слов, вернее слышит, чужие, но сразу же срывает их в зачатке, сцеловывает с чёрных-чёрный губ одной из бледных безымянных девчонок, всё ещё верящих, что две тысячи седьмой можно вернуть, а пойманный в силки ответный взгляд гитариста, по-жуткому подведённый, словно чернилами, можно истолковать как чисто человечий интерес. Не животный.
Маленький бандерлог. Большой и страшный Каа. Всё без имён — вплоть до самого дальнего столика и этикетке на бутылке. В эти вечера Ворон начинает пить не так рано и не так крепко — но в стратегическом окружении знакомых и не очень лиц, в разлете каких-то жутко-зелёных, почти синих глаз, больше похожих на взгляд Бемби, сбитого машинной и развороченного по трассе. Алкогольные губы. Никотиновые. Графитовые.
От последних его отвлекает, почти отрывает Влад. То ли кричит, то ли спрашивает — но там одно. Про Ольгу. Куда ушла, зачем и с кем. Максим не переспрашивает — дело не в одном только умении понимать всё сразу, не в одном только нежелании произносить хоть что-то, словно боясь отпугнуть от себя замерзший дурман бандерлогов.
И тут же разрывая любой контакт — от губ до рук, от счёта до гитары, от звяканья банки до такого же звенящего и чуть обиженного — «ну куда ты».
Куда, куда. На охоту.

Вечер зимний, больше ночь — Макс в пальто, так больше красоты, чем, тепла, конечно, но хоть как-то — прячет дыхание в высокий ворот, гитару — за спину, спрятать бы глаза, но уже не выходит. Оттого так от Ворона и жмётся к стенке у холла кто-то уж совсем случайный и давно знакомый — из детского сонма готической юности всех этих Танатосов, Леди Дракул и Моров — с неухоженной выскобленной белизной патлов и кольцом в уже какой-то полустарческой губе.
— Ольгу видел?
— Оля? Болгарка что ль? Так она ж того — в щи бухая, недавно выскочила только, с ней ещё пацан какой-то. Не из наших. На руки её такой взял — и потащил. Во-о-о-о-он в ту сторону. А ты чё такой, Воронье? Встречаетесь что ли, а её у тебя уводят? Ну, даёт... Догонишь, может быть, ещё.

Догонит, конечно. И спасибо не скажет. Странный и сдвоенный плетущийся силуэт Ворон примечает спустя порядочное расстояние от клуба и минутный ускоренный темп размашистых шагов, не подходит, не подбегает сразу — дело не в одном только желании обознаться — белизна олиных волос сверкает как маяк. Или как свечка. Для мотыльков. И не в том дело, что гитара давит спину — терпел, потерпит.
Ему отчасти  — если уместно такое слово в значении, отличном от патологоанатомического и по-мёртвому любопытного — интересно. Куда несут его — нет, господи, не женщину — план на сегодняшнюю ночь. Идеально распланированный в вороньем сердечном расписании, заранее огранённый и сверкающий отдельным пунктом — как алмаз в короне. Или как оникс — под цвет глаз, недобрых, следящих.

Когда они останавливаются — Максим не сбавляет шаг, выдыхает — только резче, первый признак усталости и тяжкой ноши за спиной — это и даёт ему право подойти, право вглядеться, зашуршать выверенным шагом навстречу, выйти из темноты, право на.
— Ты кто такой?
Максимальная безликость тона, ни злобы, ни удивления, просто чистый голос, не считая хриплой, полупьяной неги, задушенной в горле. Он бы лучше спросил у Ольги, а что это вообще такое, но одного метнувшегося взгляда достаточно — не ответит. По крайней мере, внятно. По крайней мере так, как нужно Ворону.
Глаза у него крупным планом — хищные. Хищные — в смысле он не бросится.
Просто найдёт заранее место, куда вонзать когти особенно горше.

+2

11

Да поставь ты меня, блядь, на землю! - хочется заорать Ольге, но из горла вырывается только глухое клокотание грифа-падальщика, отгоняющего от своей добычи других желающих подкрепиться свежей мертвечиной.
Она пьяна. В доску. Вдрабадан. В ничто. Во все те синонимы, которые используют для обозначения этого состояния. Залившаяся по самые уши и очень-очень злая. Потому что все ее планы рушатся из-за ее собственной глупости. Потому что она все еще помнит глаза родителей Андрея, пустые и оплывшие. Как у мертвой свиной башки в мясном отделе. Потому что не смотря на все то дерьмо, которого она нахлебалась, пока Паша хлебал свое в славном Петербурге, она все еще остается той самой мелкой и испуганной девчонкой, в пятидесятый раз рассказывающей ментам как все тогда было.
И прикосновения ей противны. Не только потому, что чужие, хотя и это можно считать достаточной причиной. Но и потому, что это прикосновения Паши, мужчины с глазами мальчика, сидевшего с ней когда-то рядом на жесткой скамье милицейского кабинета. Не-на-висть. Слово колючее, как комок воздуха застрявший в глотке. Как колки на гитаре, висящей на согнутой руке и наверняка бьющей Михайлова по коленкам. Так ему и надо, - злорадно хихикает внутренний голос, - Ибо нехуй хватать то, что еще в состоянии передвигаться. Пусть и медленно.

На холоде она почти приходит в себя. Особенно сейчас, прислоненная спиной к рекламному щиту. Тонкие ледяные пальцы февраля шарят под косухой как будто он имеет на это все права. Наверное, имеет, - пьяно и глупо думает Болгарова, - Он же, блядь, не человек. Какими бы человечными не изображали месяцев в сказке про подснежники и на страницах пабликов с рисованными хуманизациями всякого дерьма от браузеров до веток столичного метро, которых она никогда не увидит в реальности, это не подарит им плоть. А может и да. Особенно если видеть быстро приближающуюся фигуру того, кто так похож на воплощение второго месяца. Черные волосы - изломами голых веток. Черные глаза - ночным холодным небом. Кожа белая - снегом нестаявшим. И ледяной Арктикой голоса.

Ей правда не интересно, зачем он пришел сейчас. Должен был догадаться, что раз она ушла, то все их планы отменяются. Должен был захватить с собой одну из тех сосок, что мечтают хотя бы просто посидеть на коленях у такого загадочного, как мрачный принц Февраль, парня-со-сцены. И разорвать на части ее. Должен был. Но стоит сейчас, зачем-то, тут. И смотрит, зачем-то, совсем не на нее.
Слишком много в этот вечер ревности от тех, кто ревновать не должен, да и не умеет. Медвежонок со своим шипением-до и Макс со своим леденящим голосом-после. Прекрасная, блядь, приправа.
Ольга отклеивает себя от рекламного щита и делает несколько шагов в сторону. К забору, с которого можно собрать несколько горстей не изгаженного собаками и людьми снега, чтобы растереть его по лицу. Чтобы наконец-то соскребсти с себя это состояние тупого злобного оцепенения. И упирается взглядом в безликие дыры оконных проемов, с давным-давно выбитыми стеклами.
Прошлое преследует ее почуявшей кровь гончей. Почему именно сейчас, когда этот несчастный ботаник вернулся в город? Почему все складывается так, словно это кому-то - не ей, вовсе не ей, она б хотела выбросить это все из головы, - нужно?
Ольга легко просачивается между прутьев забора. С ее комплекцией можно спрятаться в мышиной норе, да только всех мышей потравили. Протаскивает за собой гитару и молча идет туда. Навстречу своему страху и запрятанной глубоко-глубоко памяти. Потому что сейчас, пока в ее голове еще шумит тяжелыми басами выпитый виски и сыгранные песни, у нее находится для этого хоть чуточка смелости.

+1

12

Герою-любовнику ночной саги, вынырнувшему из морозной тьмы, достался измученный и злобный взгляд, в котором воедино слились желание свалить и желание докопаться.
"Как же вы меня достали, сраные эльфы, злоебучий дивный народ тусовщиков!
Я не хочу никуда носить ваших бухих принцесс.
Я не хочу ничего знать про ваши отношения.
Я нормальный человек, я замерз и я хочу домой. Лопать жареную картошечку. Пить горячий чай. Читать новости вконтакте.
Ну что ты смотришь? Забирай ее и исчезните оба".
Михайлов медленно вдохнул носом стылый воздух со взвесью выхлопных газов и так же медленно выдохнул, отвечая на чужой хищный взгляд своим - холодным и ничего не выражающим. По крайней мере, драться за честь Болгарки парень пока не собирался, да и не выглядел таким пьяным, как прочая говнарская тусовка. Уже хорошо. Вселяет надежду на.
- Хм! А ты ее ...? Впрочем, без без разницы, я на нее не претендую, - если не дружелюбно то, на худой конец, ровно сказал Пашка. - Мы бывшие одноклассники. Оля перебрала маленько, а куда ее везти - я хрен знает, так что...
Михайлов оглянулся на Болгарку, ожидая подтверждения своих слов, но в лицо ему фальшиво улыбнулся одинокий розовощекий депутат с плаката. Пашка, слегка офонарев, прошел десяток шагов вдоль забора и увидел зазор и лазейку между прутьев.
- Ольга!
Вон она, как тот ежик из мультика, ковыляет по глубокому снегу и заледенелому бурелому к черному зданию.
Туда.
Ну зачем?!
- Ну О-оля, ну йо-оп твою мать... - вымученно выдохнув, Михайлов сунулся за ней меж прутьев, протиснулся с мерзким скрежетом заиндевелого пуховика и припустил рысцой по маленькому следу, оглядываясь на ее готического Ромео: не смылся ли под шумок?
Хоть кто-то должен быть в состоянии ее сегодня остановить.
И как можно быстрее.
Чтоб не смотреть долго в эти мертвые глаза пустых окон.
Чтоб ничего не узнать и не вспомнить.
Зачем?
Только пьяные идиоты идут навстречу своей боли.
- Ольга! Какого хера ты делаешь? - почему-то шепотом, как будто их объединяла постыдная тайна, зашипел Пашка, вылавливая, наконец, Болгарку за рукав косухи.

Отредактировано Паша Михайлов (2018-05-20 19:30:54)

+2

13

скоро смерть, а мы не жили.

Каркнул ворон: «Ну и нахуй мне это гавно, блядь».
Каждый жест, каждый шаг навстречу — привкус дрянного спектакля, где герой обязательно хочет кого-то спасти, но в итоге лишь попадает в Стикс. Самая уготованная участь из всех возможных исходов.
Максим выдыхает — резко, почти судорожно, будто бы что-то душит в нутре. Будто бы уже, а тонкое облачко — это те самые положенные двадцать один грамм убиенного, отпрыск крематория. На самом деле — лишь подтверждение, что он живой и стоит февральским вечером чёрт знает где — с не-его женщиной, с не-её обидчиком и с не-честной человечьей мордой на декоративно обшарпанном заднике действа.
— Парень, — не дожидается окончания чужих слов, почти шипит, больше на выдохе, не раздражение — расслабленность, в глазах у Ворона гаснет то, что и не загоралось — может, просто отблеск, случайно пойманный в силки от дальнего оконного эха или машинной фары, от которой и звука не осталось.
Не ложь — просто полуправда, как правдивы могут быть на поверку слова об однокласснике от одноклассника и о напившейся — метнувшийся взгляд, чёткая прямая, врезавшееся в женскую спину острие — Ольге.

Он не бросается её останавливать, не бросается с новым вопросом — замирает, на какую-то жалкую секунду, а потом уже только осознает. Как там — искра, буря, безумие — слово на «б», кончается на «лядь» — слово «бог» где-то рядом. Попросить бы, за что всё это.
— Что происходит?
Вот и вся молитва, всё лишнее из лишённых подтверждений вопросом кроме — что ты пила, что ты творишь, et cetĕra. Убавить интонацию ещё на целый минимум — вышло бы что-то ну совсем дебильное. Если не учитывать, конечно, положение Максима. Это, конечно, верх.
За процессией косухи и пуховика он идёт почти упрямо — какое-то ну очень детское оно, это упрямство, но это больше инстинкт взрослого почти здорового человека, который вдруг решил променять всё на февральский вечер — и обезьяньи глаза оленёнка Бемби, пахнущего шанелью и джином, и окружение всех тварей мирских, собравшихся в клубе вспомнить прогулочное-кладбищенское, обозванное юностью, и места в такси — для себя, гитары и чьих-нибудь глаз, очень отличных от ольгиных, холодных, как бы не хотелось.

Дырка в заборе пускает его не сразу — рост, тяжесть гитары, обращённая в виригу, забытый навык проникновения на некропольские заборы и за них — достаточно, чтобы опять почти потерять всех необходимых и обозлённых одновременно людей. В количестве двух.
Ворону на самом деле плевать. Ворон бы списал всё на алкоголь — но не каждую же рвущую жизнь напополам глупость вдруг списывать на алкоголь, но это чудный шанс не творить херни, потому что так можно посадить печень. Рано или поздно.
Ворон бы признался себе в чём-то подобном, но все шаги уже сделаны, все жертвы выпущены на волю, а он сам — какое-то нелепое дополнение к происходящему, не спасаемое даже облицованной мрачностью на фоне всего, что вокруг. И смыкается.
С порывом ветра ему начинает казаться, что губы у последнего из бандерлогов имели густой черничный привкус. И ещё — что всё это на самом деле какой-то бред.
И, возможно, не стоит ждать ответов.

+2

14

Вырывает руку, обозначив этим что лимит прикосновений на сегодня исчерпан. На всю ее жизнь, блядь, исчерпан. Именно с этим человеком. Именно сейчас. На вечность похороненную в алкогольно-забытном мареве. Зачерпывает полные ладони снега. Чистого. Относительно. В этом городе он просто не может быть чистым, в этом городе нихрена чистым не бывает. Но тут он, по крайней мере, не обосран вездесущими собаками, которых хозяева выводят на каждый более или менее чистый пустырь, чтобы оставить после себя мрак и ужас запустения, а потом перебраться на следующий. Тут вообще никто не ходит, судя по тому, что ноги Ольги, обутые в высокие тяжелые ботинки, проваливаются под снежный наст почти до середины икры. Джинсы промокнут, конечно, но сейчас на это так насрать... прямо как собака, чей блядский хозяин не способен носить в кармане упаковку одноразовых пластиковых пакетиков. Пусть даже спизженную из гипермаркета быстрого обслуживания на стенде с развесными конфетами. Зачерпывает снег, чувствуя, что он просто не тает в и без того холодных, а теперь и вовсе одеревеневших пальцах и судорожно растирает его по лицу, смывая чертову остоебеневшую за этот долгий вечер косметику, смывая часть дурного хмеля. Слишком мало для того, чтобы протрезветь окончательно, но теперь она, по крайней мере, способна выдавить из себя осмысленное предложение длиннее двух слов. Даже на русском. Выбрасывает перепачканный в жидкой подводке и - да-да, мы верим рекламе, - несмываемой туши снег и повторяет процедуру до тех пор, пока ее не начинает мелко трясти то ли от злости, то ли от холодных лап ветра, бьющих по щекам. А потом поворачивается к мужчинам, за каким-то хером потащившимся за ней в этом безумном походе за собственной глупостью и улыбается-скалится. Омерзительно. Так, что им наверняка хочется съездить ей по лицу, вгоняя эту ухмылку в глотку вместе с прокуренными зубами. Ей бы точно захотелось.
- Паша, блядь, - Болгарка говорит медленно и тягуче, словно распевается перед концертом. Лайфхак для тех кто пьян настолько, что начинает заикаться. Первый совет бесплатно, последующие по пять баксов, - Хватит ссать. Что тогда, что сейчас. Мы же, блядь, не в восьмом классе.
Она хотела бы выразить в этой фразе все то, что клокочет сейчас в душе. Что ей омерзительны воспоминания о собственной трусости. Не той, что была тогда в этой самой заброшке. В заброшке был простой испуг, и ставить на себе крест из-за мимолетного чувства страха совсем глупо. Трусости, которая преследовала их дальше, уже после возвращения домой и новостей о пропаже Андрея. Трусости, которая живет с ней с тех самых пор, забурившаяся в позвоночник и почти сросшаяся с ним. Как вросшая в плоть иголка. И ходить больно и достать никак, если скальпеля под рукой нет. Что этот самый демарш сейчас - ее личный скальпель, которым она вырезает вросший в ногу кусок стекла. И что она его сюда, в общем-то, не звала. И спасать ее не просила, хуев ты джентельмен. Оставил бы тело за столиком, чай не бросили бы. Но тебе же всегда надо было быть для всех хорошим, да, блядь, Пашенька? На хуй иди. Она бы хотела все это сказать, но поганый язык и дерьмовый виски просто не дадут облечь это в необходимые слова.
- Макс? - Ольга поворачивается к любовнику, вопросительно поднимая бровь.
Ты то тут за каким хуем, принц Февраль? Этого она тоже не произносит. Потому что если она это скажет, он в самом деле развернется, пожмет плечами, и вернется в клуб, поедет домой, провалится в Ад, где ему самое место. Где им всем самое место.

Потому что от его присутствия ей чуточку легче.

Отредактировано Ольга Болгарова (2018-05-21 23:01:32)

+1

15

Люди не любят слышать от других правду, которую скрывают от самих себя. Ты можешь покрыть трехэтажным матом, иронизировать хоть до потери пульса, оклеветать до глубин городской канализации - и твоей действие почти наверняка впишется в картину мира, пройдет, задев личность по поверхности, но не затронув ее глубоких струн. Разоблачать чужую иллюзию - дело совсем другое. Опасное, надо сказать, дело.
До сих Паша сохранял обычное свое выражение лица - более или менее вежливое, более или менее дружелюбное. Теперь же он разительно изменился. Он поджал губы, чуть сощурил глаза, распрямил плечи и отвел назад голову. На секунду показалось - и правда, ударит. Лицо вдруг потеряло свой всегдашний мальчишеский отсвет и стало... не мужским даже, а без возраста вовсе. Холодным, злым и очень жестоким.
- Ты бухая, - сквозь зубы произнес он. - Что тебе там надо?
Михайлов медленно повернул голову к темному зданию. Главный вход, он помнил, закрыт и заколочен. Чтоб пробраться внутрь, надо идти во внутренний двор - вон туда, где темные деревья. Там горкой насыпан щебень, наполовину уже занесенный песком и землей, летом зеленеющий сорняками. По нему - до разбитого окна. Спрыгиваешь внутрь и оказываешься в темном коридоре. Одна стена вся в окнах, другая - глухая стена. Если идти вдоль нее направо, будет лестничная клетка. Вверх - неинтересно, они сами проверяли. Внизу - бомбоубежище.
Михайлов сморгнул. Все помнит - надо же. А эмоций - нет. И ведь не сказать, чтоб Пашка был по жизни равнодушным человеком. Вчера вон петицию подписал - спасите, дескать, амазонскую сельву. И триста рублей на счет собачьего приюта перевел. И все это не для того, чтоб что-то кому-то доказать - никто и не узнает, кому это надо. Просто и правда жаль - и сельву, и собачек. Смотришь на них через монитор , и так прям за душу берет. А вот Андрея Макаренко - человека, когда-то живого, когда-то ближнего, - почему-то не жаль. Как будто тогда, в восьмом классе, душа заморозила какую-то раненную часть себя, чтоб не распространялась зараза и гангрена, чтоб унять боль и сомнения. Так и живет теперь Михайлов с кусочком льда под сердцем, и даже привык.
- Что тебе там надо? - тихо, презрительно спросил он. - Удивлю тебя до икотки сейчас: его там нет. Хоть живи там... - он снова бросил взгляд на темные окна и на долю секунды мелькнул образ в голове: как будто в одном из них стоит и смотрит на них Макаренко, все тот же восьмиклассник, навеки оставшийся на заброшке в растянувшейся до вечности декабрьской ночи. - Что тебе неймется, Ольга? - Михайлов говорил уже чуть мягче и привычным жестом потер бровь пальцем. - Ты ничего не можешь изменить, и я тоже. Мы сделали, что могли.
Последнее повторил чуть громче. Для гота с гитарой? Да, для него. Как раньше - для паскудно-любопытных одноклассников и сплетничающих старушек. Для каждого, кто может услышать. Ах, им всем плевать? Да это же замечательно. Убедить-то надо не их. Себя. Только себя.

Отредактировано Паша Михайлов (2018-05-23 14:23:11)

+1


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [среди ублюдков шел артист]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC