Кирпич Районный Игрок Игрок





Новости:
08.04.18 Все ближе весна, все больше разговоров про [реальные встречи]. Планировать свое лето начинаем уже сейчас!
И самое главное - никогда не забывайте дорогу в свой родной двор.

[районы-кварталы]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [крысы в колыбелях]


[крысы в колыбелях]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://s4.uploads.ru/NHaeC.png

29 января 2018
Изнанка, за которую люди стараются не заглядывать.

Яна Ольховская, Евгений Беркут

+5

2

Х-холодно.

Единственная эмоция, которая дожила до трех часов ночи — воинственное равнодушие, когда на окружающих тебе искренне наплевать, но перестрелял бы ты их с нескрываемым удовольствием. Особенно вот этих, последних, с температурой тридцать семь и восемь в три часа ночи. Аптеки закрыты же. Единственная круглосуточная на другом конце города. А скорая людям для того и дадена, чтобы помогать болящим. Аспиринчика там дать, укольчик вколоть, больничный выписать... Как это нельзя больничный?! Врачи-убийцы!!!

Ничего нового, в общем. Температура, температура, еще раз температура, и еще одна — разнообразия ради действительно за сорок. Ну и вдогонку, разумеется, еще парочка температур. Врачебная бригада на доставке аспирина, все рационализировано до крайности, а как же.

А что самое мерзкое — х-х-холодно. Как Вадимыч ни греет машину, как ни кутается она в зимнюю спецовку и собственный шерстяной шарф — бесполезно все. Холодно в машине, холодно на улице, холодно в курилке, даже в некоторых квартирах холодно. На Беркута смотреть тоже холодно, и непонятно, то ли отобрать у него теплую жилетку, то ли отдать свою. Не налезет, конечно, но главное же порыв.

Термос с кофе заканчивается еще где-то в первом часу ночи, а пополнить некогда. Ольховская съеживается на сиденье, бессердечно оставив Жене дописывать две крайние карты. Температура и — сейчас будет внезапно! — температура. У нее у самой те самые мерзкие тридцать семь и две, но кого это когда волновало. Температура и давление у доктора зачастую выше, чем у больного.

— Беркут, ну просила я тебя, как человека, термос заправить, вот сдохну я тут с тобой — будешь знать! — это Яна тянется за термосом с кофе и обнаруживает его почти пустым. И так как неизвестно, когда вернут на станцию, приходится с разочарованием отказаться от очередного большого глотка. Температурам конца-края не видать. Вон, телефон трезвонит: очередная.

А нет.

— А педиатры-то где?! Реанимация?! — неожиданно взрывается сонная Яна в ответ на неслышимые слова из трубки. — Ань, я, по-твоему, кто?!

Кто-кто... В данный конкретный момент — линейная бригада номер четыре в составе врача, фельдшера и водителя. Единственная на данную минуту свободная... ну, кроме девятой фельдшерской, но случай не тот. Случай, откровенно говоря, вообще препоганый. Вероятно, обо всем этом сообщает Ольховской диспетчер, потому что она, зло бросив "принято", быстро диктует водителю адрес. Потом поворачивается к Беркуту.

— Два месяца, не дышит. Мать в глубокой несознанке, то ли пьяная, то ли в шоке. Так, Жень... Детскую сумку достань, дай сюда, возьмешь чемодан и лекарства. Вадимыч, машину грей, насколько можешь, и одеяла достань на всякий пожарный. Второй подъезд, второй этаж...

Больше всего на свете Ольховская не любила выезжать к детям. Лучше бы температура, серьезно. Нет, у нее, конечно, сердце не колотится и руки не дрожат, но что-то обмирает внутри от таких вот поводов к вызову. Ко многому можно привыкнуть, но не к такому. Зато уже не холодно и кофе не хочется: разбежалась по жилам подогретая стрессом кровушка, открылись уставшие глаза.

+6

3

К холоду привыкаешь быстро. Сначала замерзают руки, нос, холодеет где-то в спинном мозге. А потом перестаешь замечать это. Что-то костенеет, неприятно становится, но вполне привычно. К голоду привыкаешь тоже быстро. Когда выдается свободное время, ты выбираешь – поесть или поспать. И, конечно, сон всегда выигрывает. А потом есть уже некогда. Женя ел часа в четыре дня, а сейчас – четвертый час утра. К этому тоже привыкаешь, когда пустой желудок, устав переваривать сам себя, присыхает к позвоночнику. Даже к отсутствию дрянного кофе с сахаром – сколько раз говорил, нехрен в его термос сыпать сахар, он его не пьет – но кого это волнует? Сложнее всего без сигарет. Пачка закончилась часов в десять вечера, а заехать купить (и выкурить) – некогда. Треклятые температурщики.

Яна снова ругается. Ворчит, как бабка порой, о чем Женя ей хмыкает часто в ответ. Но не сегодня. Он не ответил на ее причитания. Да, кофе нет, хреново. Он наливал, просто быстро выпили. В какой-то момент, откинувшись на спинку сидения и скрестив руки на груди, Женя прикрывает глаза. Он не спит. Слышит, как Яна и Вадимыч переговариваются. Как трещит рация и сбоит радо с шансоном, от которого у Беркута кишки в узел завязываются. Он ненавидит шансон. Впрочем, сейчас он ненавидит все и всех.

Ему мерещится метель и долгая дорога, а когда он открывает глаза – шумно, темно, желтые фонари. За окном  справа мелькнул ларек. Сигареты – с тоской подумал Женя, теряя связь с этой мыслью, когда поступил вызов.
– Почему нас-то? А вторая бригада? У них педиатр же, – зло хмыкнул Беркут, с досадой. Не потому, что ему лень в холод и без сигарет работать, а потому что младенцы – это не то, в чем он разбирается. Знаком в теории и пару раз принимал роды, но это – все.
– Вот блять, – бросил Беркут сам себе, когда машина скорой затормозила у подъезда. Ругнулся еще раз, вытаскивая тяжелую сумку с медикаментами. Еще раз – уже мысленно, когда взбегал на второй этаж.
Яна, как всегда, невозмутима. Только бледнее, как показалось Жене, когда они входили в квартиру. В нос тут же ударил кислый запах перегара и табачного дыма. Улавливался сладкий запах дешевой травки: такую даже Женя не курит. Непонятно, что в ней намешано.

– Помогите, – бормочет женщина, встретившая их в дверях. Растрепанная, глаза опухшие: от слез, от похмелья, все еще красные от количества алкоголя в крови. И черт знает, что еще по ее венам бродит. – Она не просыпается…
Голос ее тонкий, почти звенит, как дребезжит стекло в старой рассохшейся раме. Язык заплетается, взгляд – дурной. Удивительно, но, не смотря на внешнее, хм, «распиздяйство», Евгений Андреевич в подобной ситуации превращается в танк. Минует женщину, оттеснив в сторону, бросает сумку на расправленный диван с аляпистым сине-желтым постельным бельем, склоняется к колыбели.

– Яна, – зовет врача, не потому, что сам не уверен, а потому что лучше ставить последнее слово ей. Беркут поднимает глаза от кроватки к женщине, лицо ничего не выражает. – Реанимировать будем?
Он спрашивает, потому что так положено. Двухмесячная девочка же, судя по всему, умерла еще вчера: холодная и синюшная. Может, просто перестала дышать, пока мать прикладывалась к бутылке – не орет чадо и хорошо. Может, замолчала еще до ужина, как раз, когда у Жени кончилась последняя сигарета.

+6

4

Есть один известный сериал, в котором один известный доктор утверждает, что все врут, и неоднократно доказывает это на практике. Доктор Ольховская могла бы добавить к этому тезису еще один: все пьют. По крайней мере здесь, в Н-ске. Половины вызовов можно было бы избежать, если не заливать за воротник. Ну или хотя бы заливать за него без нездорового фанатизма.

Как только они поднялись на этаж и зашли в квартиру, Яна поняла, что дело плохо. Сколько она уже видела таких квартир, похожих, как братья-близнецы. Даже планировка зачастую одинаковая. Однотипная мебель в комнатах и однотипные жильцы. Чаще пожилые, иногда — молодые, вот как эта, например. Разговаривать с ней было некогда: женщина прошла в комнату следом за Беркутом и вслед за ним заставила себя заглянуть в колыбель. Замерла на несколько долгих-долгих секунд. Медленно выдохнула, постаравшись сделать свой вздох незаметным. Вцепилась в спинку кровати так, что пальцы побелели, но сразу же ее отпустила.

— Реанимационные мероприятия нецелесообразны, — бесцветным голосом, — время и причину смерти установить на данный момент невозможно. Предположительно, инородное тело в дыхательных путях... Либо удушье, возможно преднамеренное.

Сделав над собой усилие, Яна отвернулась от ребенка к горе-мамаше. Та, неожиданно притихшая, глядит мутными глазами и, кажется, не вполне понимает, что происходит. Отказывается понимать. И правильно делает, потому что все равно уже поздно. Ольховской тошно на нее смотреть. Еще хуже, чем на ребенка. Но она смотрит прямо в глаза.

— Слышишь, ты, пьяная дура?! Твой ребенок мертв! Всё, понимаешь? Твоя — дочь — мертва! — как гвозди вбивает в крышку гроба. То ли этой вот, то ли своего. Она вот так и не узнала, кто мог бы у нее родиться, мальчик или девочка. Ни разу из тех трех. Почему эта обдолбанная мразь смогла, а она — нет? До сих пор ноет что-то, тянет внутри, хотя уж сколько лет прошло.

— Нет, — через долгих полминуты, решительно и четко. — Нет, нет, нет! Делайте же что-нибудь, ну! Делайте, чего вы встали?! Она живая! Живая, живая, живая! Уходите! Она живая, уходите, я других позову, вы ничего не можете, уходите! — разъяренной фурией мать метнулась к кроватке своей дочери. Схватила ее на руки, закружила по комнате. Маленькое тельце безжизненно обвисло в ее руках. — УХОДИТЕ! Алиночка, ну просыпайся, давай, устала, да, бедненькая? Кушать будем... сейчас... кушать...

Яна наблюдала. От шага к шагу, от слова к слову взгляд матери, потерявшей ребенка, становился все трезвее и все безумнее. Так можно и с ума сойти, она-то знает. Но почему-то совсем не жалко. Невозможно и крупицу жалости найти в себе для этой идиотки. Никакие жизненные обстоятельства не могут стать для нее оправданием.

— Вколи ей что-нибудь... на свой вкус. Чтобы прямо здесь с катушек не слетела, — только сейчас Ольховская вспоминает про Женю и находит ему занятие. Сама же тянется к телефону: сперва отзванивается диспетчеру и сообщает, что у них тут констатация, истерика и ожидание ментов, потому что в противном случае ребенка, чего доброго, прикопают во дворе. Потом в полицию: описание ситуации в подробностях, свои подозрения по поводу неестественных причин смерти, чтобы приехали поскорее. Знакомый голос дежурного в трубке обещает "как только, так сразу". Яна подозревает, что это нескоро.

— А может, ну ее к чертовой матери... — так и не рискнув на что-нибудь сесть, Ольховская облокачивается о кроватку и начинает писать. Писанины много. Писанина отвлекает. — Мы не обязаны... Документы выдам, и пошла она нахрен, — присутствие обсуждаемого объекта в комнате ее не смущает. Потому что именно что — объект. Человеком это названо по недоразумению.

Отредактировано Яна Ольховская (2018-03-06 11:36:40)

+6

5

Он взглянул на Яну. Та белая, точно рисовая бумага. Почти ощутил, как в комнате, пропахшей перегаром и чем-то кислым, застыл воздух. И Ольховская застыла. Похожа на статую из камня, как неживая. Прежде чем взорваться, рассечь тишину, повисшую в комнате криком. Злым, сквозь зубы, точно добить хотела. Беркут медленно выпрямился, расправил уставшие плечи. Такой он ее видел очень редко. И хоть никогда по душам не говорили, мужчина знал о причинах.

Пьяная женщина, возраст которой Женя угадать не смог бы даже примерно, закричала тоже. Он увидел, как ее глаза расширились, словно сквозь туман, до отравленного сознания дошла отчаянная мысль, факт, что ее ребенок мертв. И тут же оказалась раздавлена отрицанием. Женщина кинулась к кроватке, вынула ребенка – Женя заметил розовых слонят на пеленке, в которую завернут младенец. Мила любит розовых слонят. Почему-то эта мысль четко засела в голове.

Женщина кричит, глаза – дикие. Странная картина, особенно с мертвым ребенком, больше похожим на куклу, в ее руках. Слова Яны режут ее заживо и она обороняется, прячется в безумную иллюзорность мира, в котором девочка просто спит. Разум с легкостью и охотой верит в это, отрицая врачей скорой, отрицая холод детского трупа. Женя молча втягивает носом, взглянув на Яну. В нем нет злости и возмущения. Он редко испытывает подобные эмоции на работе. В принципе – редко испытывает что либо, кроме скуки, усталости. Он равнодушен, всегда был. И сейчас – тоже.

– Я помогу, – сухо кивнул он женщине, подходя ближе. – Давайте вы присядете, а я помогу.
– Не трогай, нет, – прошипела она, точно кошка, сквозь зубы. Одурманенный мозг, должно быть, агонизирует.
Мужчина медленно выдыхает, взглянув на Ольховскую. Телефонная трубка, взгляд бездумно шарит перед собой. Для нее это лучше сейчас, а ему – не трудно. Женя молча подходит к женщине, ловит под локоть.
– Не ори, – сказал мужчина жестче, чем следовало, забирая из ее рук мертвого младенца. Та, словно лишившись опоры, осела, сжимая дрожащие губы.

Нет, мертвые дети не заставляют задуматься о чем-то, не делают ему хуже. Осадок в груди живет с ним всегда. Когда спросил об отце или том, кто поможет позаботиться, женщина подняла на него мутные, серо-голубые глаза. Большие, как блюдца. С крупными слезами на ресницах. Ничего не ответила, точно впала в ступор. Тем лучше. Она не дергалась, пока Беркут, разломив ампулу, наполнял шприц, пока грубо и быстро растер кожу спиртом, прежде чем вогнать иглу. «Что-нибудь», как просила Яна, подействует быстро.

Странна картина «в ожидании ментов». Яна, которая не решается сесть, горе-мать, находящаяся в тупом оцепенении, мертвая девочка в кроватке. Женя остановился в проеме дверей – пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой.
– Ты нормально? – спросил Женя, закрывая чемоданчик с лекарствами. Конечно, она не нормально. Беркуту, в общем-то, не нужно душевного излияния или откровенности. С Яной у них с первого дня установилась такая, как сказать, дистанционная дружба. Если это можно называть дружбой: уверен он не был. Женя не лез в душу к Яне, Яна не лезла в душу к Жене. Но понимание без лишних слов у них всегда было.

+5

6

— Нормально.

Что еще она может сказать? Дежурный ответ на дежурный вопрос. Потом, когда по пути домой в голове снова будет прокручиваться черно-белой пленкой эта ночь, Ольховская, наверное, отметит, что Беркут о ней побеспокоился. Зря все-таки некоторые на него наговаривают, нормальный он. Просто... просто Беркут.

Но пока, здесь и сейчас, мыслям было далеко до упорядоченности. Повисшая в комнате тишина несколько не способствовала их систематизации, еще немного — и придется колоть "что-нибудь" уже себе. Только вот беда: легкое не возьмет, а на том, что возьмет, ей до утра не доработать. А если серьезное что-то? Бросать Женьку одного просто потому что ей, видите ли, плохо... Ну, нет. К тому же, бывало и хуже.

Лет пять назад был младенец, которого мать задушила во сне: просто положила руку, обняла и задремала, а когда проснулась, было уже поздно. Уютный дом, муж где-то на работе, запах чистоты и молока — и эта девочка в смешном своем розовом халатике, серая, с неживыми глазами. Года три назад была девочка, второй класс. Поругалась с бабушкой, убежала на балкон и прыгнула вниз. С четвертого этажа, щучкой. Не собрали, говорят. Обо всем этом не напишут, только слухи гуляют по городу несколько лет, но потом и они затихают.

Яна очень старательно забывала этих детей. Мертвую Алиночку тоже забудет. Но на это нужно время.

— Так что, есть у вас кто-нибудь? — переспрашивает Ольховская, пока успокоительное не усыпило безутешную мать. Пьяную дуру — продолжает она звать ее в мыслях. — Отец ребенка? Родители? Друзья, в конце концов?

— Не надо... у мамы... сердце больное, — невнятный лепет в ответ. Ни о каком отце ребенка, разумеется, и речи не идет. А друзья... что друзья? На поминки придут, наверное. Выпьют с горя. А пока пить нечего, ни о какой дружбе говорить не приходится. Яна кивает. Молчит и пишет дальше. Детская смерть — это всегда проблема, мало что эмоциональная, так еще и бюрократическая. Если особенно не повезет, эта мать года еще и жалобу напишет, когда немного оклемается: не спасли, не предприняли, нахамили.

Ну ладно, не нахамили — нахамила. Беркут безмолвен и величав. Время от времени она цепляется за него взглядом как за якорь, удерживающий ее сознание в реальном мире. Это особенно кстати, когда писанина заканчивается, а полиция все не едет. Чего торопиться на смерть, в самом деле. Никто уже никуда не денется.

Положив бумаги на стол возле кроватки, Яна зачем-то берет на руки мертвую девочку. Разглядывает. Поправляет на ней теплую кофточку, проводит пальцем по холодной щеке, машинально покачивает на руках, измеряя шагами свободное пространство рядом с кроваткой. Три шага в одну сторону и три в другую. На шестом шаге Ольховская оборачивается на скрип пола под ногами, встречается взглядом с Беркутом и медленно опускает тело обратно в колыбель. Укрывает одеяльцем. Несколько мучительно долгих мгновений думает, что не будет оборачиваться. Вообще никогда.

— Все бумаги готовы, Жень, я... пойду в подъезде подожду, ладно? Ты зови, если что.

Ни о каком сохранении лица уже говорить не приходится. Ничего не хочется: хочется вернуться на подстанцию, пожать руки педиатрической бригаде, потому что они же как-то с этим живут, и выпасть из жизни на двое суток. Но рано, рано. Так что она просто с позором сбегает, чтобы прислониться лбом к грязной, но холодной подъездной стене. Воздух насквозь прокурен, и ладно бы, если только прокурен. В кармане ни одной сигареты.

+4

7

В трупах нет ничего страшного. Мертвецы – самая естественная вещь в мире, такая же естественная, как рождение или секс. За более чем пятнадцать лет работы Евгений Андреевич видел многое. Вывернутые суставы, вспоротые до сухожилий запястья, торчащие из бедра обломки сломанной кости, налившиеся кровью глазные яблоки, под давлением выходящие из орбит, сломанные черепные коробки и серое вещество на асфальте. Видел насильственные смерти, пулевые, ножевые, рваные. Доводилось держать топор в голове живого и говорящего человека, не ощущающего боли из-за адреналина. Доводилось проводить реанимацию изнасилованной двенадцатилетней девочке, которую насильник избил до полусмерти. Было всякое. И трупы не пугали его. Они лишь вызывали что-то тихое, ноющее, копошащееся на дне желудка и напоминали, что она, смерть, ждет всех. Напоминали о той изнанке, о которой никому не хотелось думать.

Трупы – не страшно. Страшат живые. Пугают ревущие, точно раненные звери, отцы, при виде изувеченных дочерей. Брошенные дети, чьи родители с проломленными черепами все еще сжаты под грудой металла в их старой тойоте – спасатели вытаскивают их по частям. Столбенеющие женщины, опознающих в белых чистых трупах своих мужей. Вот они пугают. Своей непредсказуемостью, нелинейностью. От них не знаешь, чего ждать – крика, слез или оцепенения. Пугает Яна, когда берет на руки мертвую девочку. С такой лаской, с таким теплом, точно ребенок жив. Вот это пугает, а не трупы. Мертвые люди ему понятны. А живые…

Женя деревенеет, глядя на Ольховскую. Сжимает зубы, чтобы ни один мускул на лице не выдал его. Только желваки гуляют. Ему некомфортно здесь, среди запахов перегара, гнили и распада. Не-по себе, когда он смотрит, как Яна опускает младенца обратно в кроватку. Беззвучные слезы матери заставляют его опасаться новой истерики. Он не любит женских слез, потому что не знает, что с ними делать. Ему не хочется их видеть, они напоминают о его матери. Она тоже плакала. Тихо, на диване в зале. Слезы просто катились по ее серым щекам, пока опухоли пожирали ее. И Женя всегда старался не смотреть на эти слезы, когда мыл ее, помогал одеваться или менял пеленки, когда она почти не могла двигаться.

Сморгнув, Женя взглянул на Ольховскую. Молча кивнул, с облегчением. Пусть идет. Пусть стоит в подъезде и дышит, пусть не качает на руках мертвого младенца. Ему не нравится чувствовать чужую боль на своей коже, она словно зраза: стоит задеть и покрываешься ею с ног до головы. Самый старый вирус на планете, от которого нет вакцины. Есть только способы снять острую симптоматику: обдолбаться, как подросток, и проспать несколько суток. И тогда можно будет вздохнуть.

Когда дверь за Яной закрылась, в комнате повисла глухая тишина, разрываемая лишь тихим всхлипом матери. Пьяная дура, как назвала ее Ольховская. Но в Жене почему-то не было осуждения. Он смотрел на женщину… С сочувствием, наверное. Странная способность такого черствого и равнодушного человека как Беркут, испытывать сострадание к моральным ублюдкам. Просто потому, что больше некому. Да, наркоманка и паршивая мать. Да, виновата. Да, она убила. Своим равнодушием, тупостью, недалекостью. И все равно.

Женя зашел на кухню. Гора немытой посуды, окурки, прокисший суп на плите. Нашел чашку почище – уголок у нее отколот – налил холодный воды из под крана и вернулся к женщине, протягивая. Мол, пей. Соображала она медленно. Одурела то ли от осознания, то ли от успокоительного. Зрачки широкие, дурные. Да, успокоительное действует. По крайней мере, больше не орет. Она подняла на Женю глаза – мокрые ресницы, красные белки, морщины и отек от выпивки, - взяла кружку дрожащими пальцами, принялась пить. Крупно, жадно, смелее. Беркут, забрав кружку, помог ей подняться, взяв под локоть, и отвел в другую комнату. Ноги у нее подкашивались и на постель она буквально рухнула, медленно поджимая ноги. Пусть лежит до приезда милиции. Ненависти к ней мужчина не испытывал.

***

— Ян, — позвал Женя, тронув ее плечо. Как бы невзначай, легко, непринужденно. Протянул ей открытую, полупустую пачку винстона синего. Его он нашел в квартире, на подоконнике, за коричневым горшком погрызенного котом алоэ вера.
— Че там, не едут еще? — спросил Беркут, ища по карманам свою зажигалку. Из пачки он вытащил две сигареты: одну за левое ухо, вторую сжал зубами. Ему не надо говорить о том, что было в квартире. Кажется, Ольховской тоже. Лучше покурить вот так молча, в пустом подъезде. Сделать вид, что ничего нет и не было. Вообще ничего. Ночь, сигарета, спать хочется, жрать - тоже. Моральные проблемы не для Жени, они чужие. Пусть там, наверху ломают головы, пусть страдают, если им нужно. Ищут виноватых, хвалят правых. Осуждают и оправдывают. А он – просто Женя Беркут. Он таскает тяжелую сумку, потому что Яна маленькая и ей тяжело, колит успокоительное и сочувствует хуевым матерям. Все остальное его не касается.

+5

8

— Пф. Скажи мне, когда это мены на трупы быстро приезжали, — Ольховская дергает плечом. Чуть подрагивающими пальцами берет из раздобытой Беркутом пачки одну сигарету. Медлит с тем, чтобы закурить, как будто бы вспоминает привычную последовательность действий. Огонек из зажигалки удается добыть раза с третьего. Плохо, Яна Николаевна, очень плохо. Экзамен провален, в марте на пересдачу. Какой же вы врач, Яна Николаевна, коли вас так растаращило, да еще на.. каком там?.. году работы. Где же ваш здоровый цинизм, Яна Николаевна? — Торопиться некуда. Может, только то и поторопит, что ребенок. Хотя, с другой стороны, кому охота на такое ехать? Короче... кури трофейные, пока курится. Можно Вадимычу позвонить, чтоб еды нам раздобыл, пока ждем. Где-то недалеко мы ларёк проскочили.

Очень ровный голос. Немного тише и немного медленнее, чем обычно, словно слова не сразу приходят на ум и не имеют ни малейшего желания быть произнесенными. Яна гоняет по кругу самые простые мысли: в подъезде грязно, в окне ничего не разглядеть, сигарета что-то в горло не лезет, как горькое лекарство, до ментов у них еще с полчаса в лучшем случае, за мобильным в карман лезть лень, хотя от голода уже кишки ссохлись.

А вот глазами с Женей она старается не встречаться. Зачем это всё ему, серьёзно. Это даже ей не нужно, казалось: всё, отболело и отмерло, заперто за семью замками, без права на возвращение, а вот поди ж ты. Как бы это ни прозвучало, но — спасибо, что до приезда. Была бы смерть в присутствии — черт его знает, что бы с ней было. Не хватало еще пополнить стройные ряды инфарктников.

— Наверное, сейчас ты особенно рад, что решился, да? Там этого всего не будет. Другое будет, но не это. Господи, да там хотя бы туалет есть! — смеется, сухо и с нотками задушенной истерики. Женино решение уйти в стационар она поддержала обеими руками, хотя и предупредила, что там счастья тоже нет. Но есть новый опыт и возможность подремать ночью. Почему она сама в таком случае не уйдет? Да как-то... вот. Как-то так сложилось. — Буду тебе пьянь с обморожениями возить. А ты со мной за это сигаретами делиться. Ничего, ничего, даже Пирогов вон дань платит!

Сказать, что ей будет его не хватать? Скажет... потом. Или не скажет, что вероятнее, потому что прощаться не принято, потому что вовсе они не прощаются, хирургия же нам дом родной, в иную ночь роднее подстанции. Сказать, что ей с ним хорошо работалось? Ну, работалось-то всяко, хотя в основном и правда неплохо. Надо ли вообще что-то говорить?

Сигарета догорает. Яна молчит. Легче не становится. Чужое горе осталось за дверью, но свое расцарапало душу. Как бы она жила сейчас? Может, и правда ушла бы со скорой. Может, работала бы на ставку, а не на полторы-две, как сейчас. Может, их с Ольовским ребенку было бы лет шесть, а то и все десять, он ходил бы в школу, она бы волновалась за него, когда он не звонит, а утром в субботу пекла бы его любимые блинчики. Или оладьи. Или...

Хватит!

— ...А может, ему так и лучше? Может, всем так лучше. Отец бы его не любил. Может, и вовсе ушел бы. Собирался же. А что у меня есть?.. — невидящий взгляд куда-то в сторону. Размышляя вслух, Ольховская не вполне осознает, что озвучивает свои мысли все тем же тихим тягучим голосом. Медленно, медленно ворочаются мысли, они тяжелые, больные, им трудно. — Никаких перспектив, правильно он говорил, никаких. Может, жила бы я, как она. А он бы приходил иногда. Бил бы. Ему ведь... ничего не стоило. Так что, может, так и лучше, а, Жень?

Сделав шаг вперед, она утыкается лбом в грудь Беркуту. Стоит молча, не плачет, не вздрагивает, старается глубоко дышать. От формы пахнет сигаретами и лекарствами, всеми сразу. Сигаретами сильнее. И чем-то еще, черт его разберет.

+4

9

— Да че уж там, — хмыкнул Женя, вскинув руку с наручными часами, — до конца смены три часа. Пока провозимся, можно домой катить.
В голове возникла мысль сказать «Ян, а пошли в бар после смены, пожрем нормально, выпьем, и спать по домам», но он промолчал. В барах они никогда не сидели и вместе выпили только один раз: на аварии, где никто не выжил и люди были размазаны по асфальту, как повидло. Там, видя побледневшего Женю и такую же Яну, один из ментов дал глотнуть из фляжки. И они продолжили работать. Это был самый яркий случай из его практики. Яркий, потому что красный. Ну, вы поняли, да? Медицинский юмор.

Почиркав старой розовой зажигалкой, купленной за семь рублей пятьдесят копеек в супермаркете, Беркут жадно закурил. Втянул в легкие так, что кашель в горле встал. Поморщился, сбивая пепел на пол, кашлянул один раз. Бросать надо, чай не молодой уже, под сороковник уже. От мысли о возрасте он поморщился еще сильнее, потому что стареть ему не хотелось. Он все еще ощущал себя лет на тридцать максимум. Была бы жива мама, говорила бы «Жень, а внуки как же? Ты жениться то совсем не собираешься?».
К чему он о ней вспомнил вообще…

Мужчина посмотрел на Яну, улыбнулся едва заметно. Криво, потому что снова кашлянул, сбивая пепел. Дурацкий винстон, он его не любил никогда, но трофейный же, халява. Будет курить и давиться. А сейчас он и вовсе скурил бы и алоэ, без разницы.
— Серьезно? Рад. Там аж на три тысячи больше за смену платят, — ухмыльнулся женя, сжав сигарету в зубах и спрятав руки в карманы безразмерной синей куртки. — А еще людей резать можно. Я это и бесплатно готов делать. Тут, конечно, тоже можно, но это ж протокол, карты, разрешения надо, там нельзя, туда нельзя.
Помолчал, выдохнув дым через нос.
— Ну, а вообще ты права, я все из-за туалета. Надоело в кусты ссать.
При этих словах он даже не улыбается. Вроде и шутит, но вообще-то правду говорит. Условия работы на станции зверские. Пожрать вечно некогда, холод собачий, среди 80% вызовов бабки, которые хотят писать на тебя жалобу. Всегда и при любых обстоятельствах.

Снова молчание. Веселью Жени Яна не поверит, но подыграет, он уверен. Они всегда так делают. Наверное, Яна – одна из самых близких людей в жизни Беркута. Хотя он даже не помнит, когда у нее день рождение, и вне работы они видятся редко, и видео с котятами в интернете не обмениваются. Просто у Жени была мама, есть сестра, есть один странный друг, который младше его на пятнадцать (или сколько там?) лет, и есть Яна. Несколько человек, кто заметил бы, если бы его вдруг не стало.
Вообще, с Яной они ровесники, но иногда он чувствует, будто младше. Потому что она – такая маленькая, худенькая, командует им, словно он мальчишка. Он и не против, Ольховская умная, знает куда больше него. А еще потому, что когда вернулся на станцию после долгого перерыва и смерти матери, была только Яна, которой почему-то не все равно. Он никогда не говорил ей, но хорошо помнит, когда она протянула ему твикс – Женя к тому моменту уже валился с ног, отрабатывая вторую смену. На, мол. И все, никаких любезностей. Ничего лишнего.

Взяв сигарету в пальцы, опустив вниз, Женя перевел взгляд на Ольховскую. Она говорила совсем тихо, фразами, смысл которых от него ускользал. Но ему было жаль. От того, что она чувствует, даже если не до конца понимал причин. Ему и не нужно. Понять чужую боль не трудно, если самого тоже ранили.
А теперь Яна кажется ему маленькой, когда утыкается лбом в грудь. Как девочка, ей богу. Обнял горячей ладонью за затылок, погладил по спине. Молча глядя на черное небо за пыльным окном в подъезде. Время – шестой час. Летом сейчас бы уже светило солнце…
— Пошли тоже в стационар, Ян, — сказал Женя, затушив сигарету о стену. Он ничего не попортил, там до него и тушили, и рисовали, и соскребали краску. — Там тепло по крайней мере. И спирт всегда под рукой.
Он смеется глазами. Слабо.

+4

10

— Ре-езать люде-ей... — Яна тихо смеется Жене в куртку. Боль, схватившая рукой за горло, потихоньку отпускает. Ледяные ее пальцы слабеют под горячей ладонью Беркута. Ну вот чего она, в самом деле. Так себе прощальный концерт. — Эх вы, хирургия, ни ума ни фантазии! Дурное дело нехитрое, а что бы вся хирургия делала без скромного трудяги анестезиолога? То-о-то же!

О, этот вечный спор! Есть мужчины и женщины, есть гуманитарии и технари, есть чай и кофе, а есть хирурги и анестезиологи. Некоторые не прекращали красоваться друг перед другом даже в операционной (особенно в операционной!), но это уж ни в какие ворота не шло. Ольховская с Пироговым, например, интеллигентно собачились в курилке. Уже лет пятнадцать как. Спор этот не имел начала, конца, рационального зерна и не нес хоть какой-нибудь пользы. Он просто был, потому что это весело.

Зато сейчас это вечное противостояние принесло немного пользы: оно вернуло Яну из прошлого в настоящее. Она вынырнула из-под Жениной руки, встряхнулась, сделала пару глубоких вдохов. Почти услышала, как мозги с тугим щелчком встали на место. Нельзя сказать, что надолго, скорее всего, придя домой, она снова развалится на части, но это будет потом. Уже без свидетелей. Только Рик придет, ткнется мордой в ее мокрую щеку, ляжет рядом, пожалеет по-своему. Ему можно, он никому не расскажет.

— Да я вот все моложусь, Жень, все мало мне адреналина, все на что-то надеюсь. Жду, наверное, пока посадят за что-нибудь, уж с третьего-то раза должны! — не считая жалоб, которых было и правда не счесть, за время работы Ольховская ухитрилась дважды очень серьезно встрять. Собственно, оба раза она сделала все, что от нее зависело, но родственникам больных так не показалось. Отстранение, следствие, куча бумаг, страшный нервяк, угрозы. Оба раза дела закрывали за отсутствием состава преступления, но сам факт... — А, ну или зарежут. Но тут, кажется, третий уже был, да, точно, даже с тобой ведь.

Было, безусловно, очень весело, когда Беркут умчался в машину за кислородом, а тяжелый больной в это время пришел в себя и схватился за нож. Особенно весело, вероятно, было именно фельдшеру, когда он вернулся и увидел Ольховскую с окровавленными руками и пациента снова в отключке, но все еще с ножом в руке. Хорошо, что тощенький он был... После этого Женя почему-то возвращался на вызове в машину чрезвычайно неохотно. Яна смеялась: ну эй, брось, у меня еще пять жизней, я считаю!..

Хотя, честно сказать, было совсем не смешно, жутковато было. Ну так больных бояться — в скорую не ходить.

— Пойдем, что ли. Оставь дуре сигарет, ей завтра понадобится.

Женщина как чуяла: стоило ей открыть дверь злополучной квартиры, как раздался звонок домофона. Она открыла и осталась на пороге, поджидать гостей. Гости оказались знакомые — с этой сменой ментов — простите, полицейских — она сталкивалась с завидной регулярностью, только в январе уже раза два, и все на какую-то дичь. Вот и сейчас.

— Четвертая бригада, вашу мать, вы нарочно, что ли?! — это, значится, вместо приветствия. — Ольховская! А где этот твой... слюнявчик?

— Мы специально, и не трожь Толика, тем более, что у меня сегодня не он, — недовольно ворча в ответ, Яна провожает мужчин в комнату. — Четвертая бригада, в состава врача скорой помощи Ольховсой Яны Николаевны и фельдшера скорой помощи Беркута Евгения Андреевича, прибыли по вызову в три сорок, констатирована смерть до прибытия, точное время смерти установить невозможно, до пяти часов по моим предположениям...

Ольховская бормочет дежурные фразы, не глядя ни на женщину, скрючившуюся на диване, ни тем более на детскую кроватку. Держится у плеча Беркута, просто на всякий случай. Окружающая обстановка действует уже не так разрушающе, но все еще... действует.

+4


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [крысы в колыбелях]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC