Кирпич Районный Игрок Игрок





Новости:
08.04.18 Все ближе весна, все больше разговоров про [реальные встречи]. Планировать свое лето начинаем уже сейчас!
И самое главное - никогда не забывайте дорогу в свой родной двор.

[районы-кварталы]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [районы-кварталы] » [если бы да кабы] » [и хоть сто раз меняй ты наружность, но никогда не меняй духов]


[и хоть сто раз меняй ты наружность, но никогда не меняй духов]

Сообщений 1 страница 30 из 37

1

https://static.ngs.ru/news/preview/7508bbb61418d8ec24b034934701c83915745272_747.jpg
Лето 2018, омега Александр Троекуров переживает расставание со своим возлюбленным, и давно влюбленный в него молодой альфа Ларин не может пройти мимо. Заставим Володю ревновать? Или из этого получится что-то совершенно новое?
Александр Троекуров, Сашок Ларин

+4

2

Хочешь солнце вместо лампы
Хочешь за окошком Альпы
Хочешь я отдам все песни
Для тебя отдам все песни?!

Нет, он не хочет. И никогда не будет хотеть. Потому, что Володя это дерево, которое давно уже закостенело и не верит не в себя, ни в других, ни вообще в кого-бы то ни было.
Саша Троекуров сидел на краю кровати и не смог заставить себя встать, пойти в душ, позавтракать и отправиться в театр, несмотря на то, что у него сегодня спектакль ровно в 12, сейчас уже 10, а он только проснулся. Да и спал ли вообще? Просто тупо лежал смотря в потолок, смотря, как на нем лениво плывут тени от фар автомобилей, и в стекло порой стучат ветки деревьем, заслоняя листьями тени. Если бы Троекурову еще лет 10 назад сказали, что он будет сходить с ума по мужчине, что ведет труд в школе, он бы наверное повертел пальцем у виска и отправил бы к психиатру, а сейчас, бы самому не попасть в мягкие стены..из за тех мыслей, что одолевают его вот уже довольно продолжительное время.
Метнув взгляд на часы, мужчина видит, что стрелка приближается к отметке 10:30, и чертыхнулся, все таки пружиня и вставая, направляясь в ванную. Стоя под горячими струями воды, он пытается скинуть с себя сонное оцепенение, лень и наконец проснуться. Получается, так себе, но что уж делать. Выкрутив краны, он накидывает махровый залат, кутаясь в него и шлепает босыми ногами по полу, хорошо, что он с подогревом, на кухню, насыпая в кофемолку зерна и запуская ее на мелкий помол, одновременно вытаскивая из холодильника пару йогуртов. Присев на табуретку, он щелкает зажигалкой, вытаскивая из пачки сигарету и прикуривает, глубоко затягиваясь и нажимая кнопку на кофемолке, ему хватает пары минут, для того, чтобы налить холодной воды в турку, дождаться пока она закипит и медленно помешивать, до тех пор пока напиток богов будет не готов.
Наливая себе кофе, он выпивает один из йогуртов, и выкидывает бутылку к мусорное ведро, не аппетита, ни настроения. Ничего. Совсем. Ощущения, будто его опустошили всего и до конца.
Белая рубашка, запонки, брюки, ботинки... Жилетку одевать не одевать... Ладно, в театре, хотя.
Взглянув на пасмурную улицу, он подумал о том, что неплохо было бы с вечера, хотя бы поинтересоваться сводкой погоды на сегодня, Троекуров хмыкает, все таки накидывая черный жилет и выходит из дома, хлопая дверью с французским замком.
Эта самая улица встречает его ветром, таким, что нешуточный, наверное стоило бы захватить плащ, он только сейчас обратив внимания, что люди в кожаных куртках, плащах, а он в одной рубашке. Ничего, значит придется вывести инфинити из гаража, возвращаться плохая примета, причем в актерской среде тоже.
Хлопнув дверцей машины, он ставит какую-то знакомую волну и заводит мотор с тихим рычанием, выезжая на трассу. Машин сегодня мало, но это зависит лишь от оттого, что уже...
Ого! 11:30. До спектакля полчаса.
Вдавливая педаль в пол, он мчит по улицам, практически пролетая светофоры, и останавливается возле театра, когда стрелки часов показывают без двадцати двенадцать.
Взбежать по лестнице, на площадке переводя дух, не заметив, что ему вслед качает головой охранник, с которым он кажется даже не поздоровался, впрыгнуть в кресло в гримерной, где девушка отвечающая за грим, уже нервно грызет ногти, дать привести себя в порядок, встряхнуть волосами, что рассыпаются даже под облачком лака. И только перед самым выходом на сцену понять, что забыл выпить гребанные блокаторы.
Твою мать!!!!!
Сейчас уже ничего конечно назад не отмотаешь, не вернешься домой, не выдумаешь предлог, потому что вот сейчас через пару минут он должен будет первоплотиться в некого дона Августо, и перестать быть Александром Троекуровым, но страх постепенно поднимаясь откуда-то из глубины, заставляет запершить в голрле и перехватить дыхание, он беспомощно оглядывается по сторонам и все больше понимает, какой он в сущности идиот. Как можно забыть выпить таблетки а???? О чем он думал??? Об....В общем Володя снова виноват, да простит он его. Обикался наверное уже бедный, оттого, сколько раз за день и за ночь его вспомнил худ.рук, а это было наверное раз 200.
- Так, все спокойно. Спокойно Троекуров. Все в жизни бывает в первый раз, и это тоже случается, поэтому...Ты выходишь на сцену совершенно отстраненный, будто бы тебя это никак не касается, отчитываешь монолог, возвращаешься, снова  выходишь, снова отчитываешь...и так до бесконечности. Ну тоесть до конца спекталя. Уф...
Выходнув, и сглотнув, он решительным шагом выходит на сцену, встреченный громом аплодиментов и начинает творить.

+3

3

Сколько спектаклей с Троекуровым видел Сашок? Сколько спектаклей с ним в главной роли, сколько спектаклей, где — Сашок уже знал — Троекуров, Александр (Сашенька — где-то внутри головы Сашка, бьющееся красной нитью, тугим пульсом) просто выходит на сцену после окончания, чтобы поклониться, чтобы сказать свои два слова?

Провинциальный театр, маленький, какой-то весь покореженный, бывший ДК, что уж тут говорить. Кто же знал, что после Москвы, после тех театров, куда его таскали его — Гришка, Аришка, пропахшие им полностью, словно извалявшиеся, не отделить ни друг от друга по вкусу, ни от него — что после этого окажется Сашок с краю зала, с готовым букетом роз, рвущимся из рук туда, на сцену. Что окажется — только розы и могут заглушить запах Александра, худрука чертового, человека далеко не Сашка вышины. Он кто? Учитель, начинающий, молоденький, кровь с молоком, молоко на губах не обсохло. А Троекуров? Сашок, узнай он про кого такое — только бы засмеялся, потрепал по холке, обнял бы по-дружески — убогого, несчастного. Какие тут шансы? Зачем себя так — расстравливать, расстраивать, задевать какие-то струны и только для того, чтобы страдать?

Гришка с Аришкой нашли бы это даже красивым. Молодой альфа, взрослый, тонкий — кто? Иногда Сашку казалось — омега, да только поди пойми сейчас. Из Европы пошло — скрывать. Мол, какая разница, мол, зачем вам это — вот, есть личность, а альфа это, омега, бета, да хоть дельта. Знай себе да общайся с человеком. Сашок был согласен. Всегда согласен. Ну омега и омега. Альфа так альфа. Мало ли кто. Да только — нет-нет, да на границе сознания и мелькает — не может так ни бета, ни альфа пахнуть!

Так — это чтобы крышу, значит, сносило. Так — это чтобы спать не мог. Так — чтобы кусок в горло не попадал. Так — чтобы на уроках ученицы бодро спрашивали "С вами все хорошо, Александр Александрович?".

Нехорошо с ним. Ой как нехорошо.

А остается только — только и остается, смотреть издали, глотать взглядом, облизывать, смотреть на точеный профиль и залегающие тени на лице. В те редкие секунды, пока букет передаешь — стараться не наклоняться, чтобы вдохнуть запах. Запоминать его — тоже можешь, только и остается что.

Сашок ни разу даже у служебного входа не оставался. Боялся. А ну как...

Ну как — сорвется. Ну как — сделает что нехорошее. Восемнадцатый год на дворе. А расстался он с Гришкой, с Аришкой своими — в шестнадцатом, далеко-далеко. И так никто здесь и не появился. Да и как появиться, если с первого же похода в этот гребаный театр — вплыло облако, и точеная фигура, и зализанные височки, и запах, запах этот одуряющий...

Нечестно, нехорошо, когда ты спать не можешь — кого-то своим делать. Уж лучше так — бобылем.

Не прав Сашок — сам знает. Сделать, правда, ничего не может. Вот вообще ничего. И ведь видел он Александра ближе, Троекурова-то. Видел, слышал, чувствовал, здоровался даже — за руку. Спасибо дядь Ладе. Спасибо человеку, которому нихрена из этого не было нужно никогда, а вот поди ты — кому не надо, тот и получает все.

Сашок не знает деталей. Знает — встречались. Встречались ли? Троекуров никогда так и не начал пахнуть дядьЛадой, как бы Сашок не принюхивался. Потом одергивал себя. А ну как бета сам, альфа. Он и не будет. ДядьЛада вот ничем и не будет кроме себя, старого, деревянного, запаха пыли и старой бумаги, старой одежды, старого — чего-то, пахнуть. Хотя дерево это такое, условное. Как будто с петлями, чудится всегда Сашку. Как старая, но хорошо смазанная дверь, промасленная и со стальными петлями. Такие у дядьЛады дома висят, Сашку ли не знать, когда живешь там.

И вот сидит Сашок, как дурак, дурачок, сидит близко к проходу, чтобы стоит концерту закончиться — появиться у самой сцены, отдать букет прямо в руки. Лишь бы букет запах заглушил. Лишь бы смог, одуряющий этот, красивый, вкусный. Немного сигарет поверх всего, немного — как будто одеколона какого-то невкусного, спиртового, ну да ни к черту это.

Что-то едва уловимое, как будто Троекуров создан — для театра. Или театр для него. И не этот театр, ДК этот, а нормальный, настоящий, какие даже не в Москве — в Европах. Хоть сам Глобус.

Запах тайны, запах — немного сирени, немного — будто бы грима, всех этих красок, пудры, чего-то, чему в голове Сашка, в башке его дурьей, нет названия.

Зал аплодирует — вот и спектакль, какой, очередной? к концу подошел. Сколько именно его видел Сашок? Да не счесть, куда деться от собственной напасти. Куда, куда... Хоть беги, не оглядываясь, из Энска, только Сашок не готов. Он приехал сюда жить и работать — и будет. Жить и работать.

А Троекуров пусть с дядьЛадой ссорится, мирится, делает что хочет. Дело Сашка — подавай букеты да улыбайся. Сложно разве?

Сашок снова оказывается у сцены первый, снова его обжигает почти — волной. И кажется ему, или нет — что запах словно кристаллизовался, словно нет чего-то, что раньше ему мешало. Он подает букет — руки почти трясутся, хочется — как будто схватить, поймать за руку Троекурова, никогда такого не было — и смотрит на Александра (Сашеньку, Сашеньку, Сашеньку, бьется в виске).

Тот присел рядом со сценой, принимает благосклонно. Как всегда после спектаклей.

— Вы сегодня особенно хороши, — произносит Сашок тихо. И держит букет, не отдает до конца. Лишь бы продлить этот контакт сейчас.

+2

4

— Это лучшая твоя работа, Бэзил, лучшее из всего того, что тобой написано, — лениво промолвил лорд Генри. - Непременно надо в будущем году послать ее на выставку в Гровенор. В Академию не стоит: Академия слишком обширна и общедоступна. Когда ни придешь, встречаешь там столько людей, что не видишь картин, или столько картин, что не удается людей посмотреть. Первое очень неприятно, второе еще хуже. Нет, единственное подходящее место — это Гровенор.
На лице была скучающая улыбка, в руках трость, на шее зеленый бант. Он сидел в кресле, покачивая ногой обутой в барханую туфлю, раскинув по широкому сиденью сюртук и со снисходительностью в глазах, смотрел на молодого художника, кто, казалось бы, написал единственный за всю свою карьеру портрет. Идеальный портрет, идеального юноши.
- Нет, я не поеду. И тем более в Гровенор. Нет и нет. Не упрашивай.
Бэзил был непреклонен, бант на туфле закачался быстрее, а лицо лорда Генри приобрело довольно хмурое и мрачное выражение. У него были весьма обширные планы на эту выставку, но он не знал до сего момента с чем ему ехать, а вот сейчас был идеал, был творец этого идеала, который упрям, как сто ослов и который не хочет слышать мудрого совета, хоть пол на голове ему теши.
- Ты передумаешь, мой милый, уверяю тебя - ласково обманчивым тоном сообщил ему лорд, и встал с кресла - а теперь позволь мне откланяться, дражайшая Матильда ждет меня к ужину.
Поклон, улыбка, совершенно холодная, неживая, словно камень или лед, она даже не обращена к другу, и является просто обычным движением мышц, мимикой, что просто выполняется механически.
Выйдя за кулисы, проделав пару десятков деревянных шагов из одной части в другую, он приваливается к косяку и вытирает пот вытащенным их кармана вышитым платком.
Его колотит.
Колотит, а закончился лишь первый акт. Еще два, но он не уверен, что выдержит. Сейчас  же у Троекурова есть минут 10 передышки между сценами и он может добраться до гримерки, чтобы хотя бы выпить воды. Она кстати оказалась, как нельзя кстати, стакана три он точно осушил, и только после этого, актеру стало легче. Умывшись тут же, практически ледяной водой, он смотрит на себя в зеркало, замечая красные, блестящие  белки глаза, размазанную по щекам пудру, что стекает бежевыми потоками, намокшие пряди волос. Он сует голову под струю, руша создаваемый гримером образ и прямо чувствует, что его отпускает.
Очень сложно быть скрываемым омегой, когда ты понимаешь, что не выпил тамблетки, а в зале полно альф, которые разве, что не рычат не непонятное, благо, что он не находится перед их носом- иначе растерзали бы.
Руки мелко подрагивают, когда он прячет их в кружевах манжетов, проводя ладонями по перстням и вцепляется в волосы с дикой силой. Он устал. Устал бесконечно зависеть от лекарств, бояться, что забудешь и трястись, как в лихорадке, когда накрывало.
Но он не будет из за таких мелочей отменять спектакль на середине. Ничего, справится, еще не с такии справлялся и разбирался
Сжав руки в кулаки, Александ поднялся и со всей силы врезав по полированной поверхности стола, так, что заныли костяшки, вышел из гримерки. Боль отрезвляла, как ни странно, и прочищала мысли.
Вот тяжелые портьеры занавеса, зал рукоплещет и кипит, кажется заканчивается антракт и в фойе звенит третий звонок, его выход ровно через секунду.
Наконец то. Актеры выходят на поклон, ровно три раза, как и просили зрители. Всех давно отпустили, но ему все еще несут и несут букеты, наверное по привычке, он слишком халтурно сегодня играл.
Третий подход, и последний. Он собирает цветы, перекидывая через локоть, когда перед его глазами возникает огромный букнт из-под которого видна знакомая макушка. Это лично его постоянный зритель. Александр не помнит, чтобы этот молодой человек пропустил хотя бы одно его выступление, разве, что когда слег с высокой температурой. Может быть он не помнит, но Троекуров то помнит все.
- Спасибо.. - шепчет он в ответ, забирая едва поместившийся даже в его обхвате букет и на миг касается своими пальцами его руки.
Вы знаете как бьет электрический ток? Точно, прицельно, прямо в сердце. Троекуров замирает, не в силах ни отдернуть руку, и сказать что-то, у него словно и вправду в горле пересхоло, и он не может говорить.
Он не в силах оторвать взгляд и мир возле них растворяется. Рассыпается на осколки.

+3

5

Ему ведь не кажется? Не кажется ведь?

Весь Сашок буквально замирает, так гончие в старые времена замирали, прежде чем их спускали с поводков во время охоты. Пусть он и похож — скорее на большого медведя, ему говорили, не раз еще скажут — те собаки-спасатели, ныряющие в воду, вытаскивающие утопающих, любимцы детей, дам, омег — всех, кто любит что-то милое. Даже в таких иногда просыпается — нутро гончей, взявшей след.

Такие вещи не случаются спонтанно. Это не случайность, не глупость, не — не все то, что может придумать Сашок. Как будто всего пронизывает, как будто сам Тесла делал эти розы. Сашок ныряет носом в букет, пытается дышать размеренно. Думает, поможет. Как же.

— Не унесете же один, — шепчет он зачем-то, улыбается криво, но ласково — все еще как дурак, дурачок, как человек, который впервые увидел счастье у себя под носом и теперь не может поверить, что столько времени его не замечал.

Что он хотел этим сказать? Хотел ли?

— Вы красивее этих роз, — все еще шепчет Сашок, хотя Троекурову нужно ходить, он пытается подняться, и Сашок выпускает букет, но только — после этих слов.

Сердце бешено колотится, как будто Сашок сейчас — столько часов на сцене. Как будто Сашок — под пристальными взглядами. Как будто Сашок — не Троекуров.

Троекуров, Александр, Сашенька.

В какое-то мгновение Сашка почти озаряет, бьет по голове — неприятно. И все эти люди тоже смотрели на Троекурова. И все эти люди — тоже дышали с ним одним воздухом. Все эти люди — пожирали его глазами, видели, какой он красивый, видели, как отдает хрипотцой его голос, следили во все глаза — как дергается его кадык или как разлетаются волосы при движении. Видели, что на второй акт он вышел — немного не такой, что волосы поменяли свой оттенок, что цвет кожи — стал натуральнее. Умывался? Это занимало мысли Сашка почти весь акт, как будто это было куда важнее, чем все, что происходило на сцене. Это и покачивающаяся в ботинке нога, и лодыжка, тонкая, которую было так хорошо видно с его места. И — да мало ли этих и.

Театрал чертов. Кого ты обманываешь?

Сашку почти неловко от того, что он произносит, и он отходит от сцены, надеясь, что смог не покраснеть. То ли пенять себе — вот альфач выискался. Красивее вы, говоришь. Убегаешь, краснея. То ли корить себя — зачем полез разговаривать? Зачем придержал букет? Мало тебе — того, что он и так сам не свой должен быть после ссоры с дядьЛадой? Мало тебе — что он весь спектакль сам не свой? Что, хочешь сказать, не заметил? Так грош тебе цена, рубля ломанного не стоишь, Сашок — если не заметил, если именно сегодня, когда он весь — хрупкий, поломанный как будто, изломанный, весь нерв сплошной — попытаешься что-то сделать, налетишь гончей, коршуном, неважно.

Сашок лохматит себе волосы, оглядывается на сцену, на которой все еще стоит Троекуров. Смотрит? Или почуял — беду? Или чувствует то же наваждение, что и Сашок?

Лишнее, лишнее это все. Сашок двигается мимо людей, к выходу. На воздухе должно стать лучше. Воздух, кислород,  прохлада вечера — все это должно прояснить его бедную голову. Должно же?

Сашок бежит из театра и говорит себе: тебе нужна передышка. Тебе нужно — не трогать, не бередить, не убивать себя. Этак можно ненароком зацепить и кого другого. Беги, Сашок, не оглядываясь, бери отгул, отпуск от театра, занимайся делами. Разве ж нет у тебя дел, а, Сашок?

В горле, в носу стоит запах. И Сашок понимает, что не сможет выветрить, убрать этот запах теперь никогда.

Отпуск, говорит Сашок себе снова сердито, и — остается ждать у служебного входа, проклиная себя.

+3

6

- Хотите помочь?
Он не знает почему задал этот вопрос. Дурацкий инстинкт самосохранения. Почему то это человек внушает чувство защищенности, он не та толпа, которая готова его растерзать, поддаваясь низменным и отвратительным инстинктам. Троекуров видит, что альфа довольно молод, но в то время о него веяло какой то силой, он словно каменная стена, за ним надежно, спокойно, за эту стену хочется встать. Он улыбается.
Красивее роз. Такой казалось банальный, нет не банальный. Таких комплиментов ему еще никогда никто не делал. Да и не кому собственно было делать, кроме...Он воспоминаний о Володе в груди щемит, он встает, довольно быстро, забирая из рук поклонника букет, но не может пойти в сторону кулис. Он словно прирос к месту и  может только смотреть, смотреть в его глаза, впитывать его силу, его восхищение, это водоворот, сейчас закружит и он упадет.
А потом молодой человек просто разворачивается и уходит. И толпа снова "бьет", вышибая весь воздух из его легких в глазах немая просьба "постой", но он не слышит, скрываясь за огромными деревянными дверями выхода из зрительного зала.
Актер остается один на один с гудящей, ревущей "браво" толпой и ему кажется, что еще немного, и он потеряет сознание. Усилием воли, мужчина заставляет себя улыбнуться, и сьремиьельно поеинуть сцену, поворачиваясь спиной к зрителям. В Щуке его бы наверное убили за святотатство, потому, что нельзя ни при каком раскладе поворачиваться к зрителю спиной, но сейчас это не имеет никакого значения, все это мишура.
Кулисы встретили его приятной темнотой. Все, ну или почти все актеры уже покинули коридор, кто в своих гримерках, а кто и вовсе ушел из театра. Постояв пару минут, он дошел до своего кабинета, по совместительству гримерной, сгрузил цветы на кресло, и лишь самый большой, тот, который подарил молодой альфа, положил на стол.
А ведь прав был поклонник. Как он сейчас его донесет, хотя бы до машины, если зрители и сам спектакль вытянули из него все силы. Посидев, подышав и наконец сдергивая с себя эту изумрудную удавку, именуемую платком, он отбросил трость в головой пантеры куда то в сторону, туда же последовал и пиджак. Расстегнув пару пуговиц на рубашке, Троекуров закатал рукава и выдохнул. Жарко, душно. Безумно душно и нужно на воздух. Он не может сказать точно поможет ли ему аромат нагретого каменного мешка, но здесь он точно оставаться не собирался.
Домой. Дома таблетки, кондиционер, душ и прохладные простыни. Дома он защищен и дом его крепость. Скорее.
Взяв ключи от автомобиля с полированной поверхности стола, он глотнул ледяной воды из стоявшего в баре кувшина и взяв охапку роз в руки, кое как протиснулся через не широкий проход собственного проема двери, перешагивая через порог.
Володя. Тук. Тук. Тук.
Как молоток стучало его сердце, отмеряя удары. Он прекрасно помнил, как Убогов прибивал этот несчастный порожек, когда он сам, пьяный стоял прислоненный к косяку в разорванном пиджаке и с бутылкой виски в руке. Пустой бутылкой виски. Господи, как давно это было и не с ним, наверное.
Он тогда еще на что то надеялся, верил, жил мыслями об этом несравненном мужчине, его белоснежной рубашкой, руками вот этими, молчанием. Человек-загадка. Тогда Саша думал, что сможет очаровать, заманить, закрутить, увести, одурманить, влюбить...
Влюбить. Влюбить или влюбиться. Он ведь и сам любит и любит....Любит?
Мотнув головой, актер запирает кабинет и идет по гулкому, пустому коридору к служебному выходу, попрощавшись с охранником, он открывает внутреннюю дверь, замечая, что в проходике между ней и основной снова мигает лампочка.
Господи, да что же это такое?! Здесь все, каждый винтик, каждая треклятая лампочка, порожек, провода, плафоны... все напоминает о Володе.
Ну почему?! Почему он не может никак его забыть!
Убогов же быстро открестился. Перестал бывать в театре даже по делу, после из ссоры, Троекуров даже не может сказать где он, что он, как он. Словно человек стер себя со всех карт и зачеркнул ориентиры. Так нельзя. Даже если им не суждено....Так нельзя поступать. Это низко, подло...
- Это трусость!!!!
Кричит Троекуров не замечая, как сползает по внешней стороны стены, вместе с треклятым букетом, что падает ему на колени, когда он садится на корточки закрывая лицо руками.
Ему снова морально и физически плохо. Рана снова вкрылась и кровоточит.
Он не знает как дальше жить.

+3

7

Сашок почти решил уходить. Почти — тут ключевое. Вот он стоял, стоял, следил — как выходят из служебного входа люди. Многие уже знакомые, кто-то с подачи Ильи, кто-то — просто уже, примелькавшийся, уж сколько Сашок ходит в театр, чтобы не запомнить-то всех актеров на перечет?

Все хороши, да только... Есть тот, ради которого он тут стоит. Стоит и ждет, все еще как собака, теперь — побитая. Чего ждет? Зачем? И нужно это ему?

Почему-то представляется: как он уходит, не дождавшись пяти минут, и как выходит из служебки Троекуров, оглядывается по сторонам, и никакого букета у него в руках нет, и Сашку почти обидно, хотя он знает, что это его фантазия. Потом представляет — как выходит Троекуров с букетом, оглядывается, а нет Сашка — и не то чтобы Сашку так надо было, чтобы Троекуров оглядывался, чтобы его искал... Мало ли у Александра (Александра Иннокентьевича, запомни, запомни это, Сашок) — забот. Мало ли какой нерв у него оголен, мало ли дел. Не до твоих цветов ему, не до твоего внимания.

У него небось — дядьЛада. Никогда. Навсегда. У него небось — планы на вечер. Не с тобой. У него небось...

Мало ли чем может быть занят вечер Троекурова, верно?

Только Сашок продолжает упорно стоять, ждать, словно верный пес, и — можно ли назвать это наградой, когда человек, мысли о котором тебя занимают уже столько времени, постоянно, перманентно, как клей, сука, момент, почти что вываливается из двери, воет, как раненый зверь, дождавшись минутки, когда никого не должно быть рядом...

Поджидал, Сашок? На это расчитывал?

Сашок не думает, в общем-то, в таких величинах. По крайней мере, не сейчас. Как сейчас думать о чем-то, если надо, если тело само бросается, не задействуя никак голову.

Опуститься на колени рядом, коснуться — заземляя. Аккуратно, аккуратно, давая минутку — остаться в этой позе.

В груди вьется сложное. И цветы — на коленях. Взял с собой. Остальные не взял, а эти — да. И то, как больно, как свело, как кричит. Значит — дядьЛада. Будь он не ладен, только гневом исходить сейчас — никакого толку. И — красивый, безумно красивый сейчас, как черт, как ангел, как само божество.

— Хей, — говорит он, сжимает плечо крепче, улыбается мягко — как может, пока голову ведет от чужого запаха, — хей. Грязно на земле, ну что же вы так, одежду испачкаете.

Вам плохо, как бы говорит Сашок. Я вижу, как бы говорит Сашок. Я с вами, как говорит Сашок. Что я могу для вас сделать, как бы говорит Сашок. Говорит и гладит, буквально пальцем большим, сквозь слои ткани, не решаясь на большее, давая — прожить, пережить, упасть окончательно, чтобы можно было после этого отряхнуться и пойти дальше.

Будь он неладен, дядя Лада. Ведь самому — хоть бы что. Хоть бы хны. Хоть бы — упомянул Сашеньку хоть раз.

Ткнуть бы его носом, показать —  смотри, смотри, деревяшка, до чего довел человека. Знает, что не справедлив к дяде Ладе, только сейчас — совершенно невозможно смотреть с его стороны.

+2

8

Саша не сразу понимает, что не один. Не сразу чувствует, что на его плечо опустилась горячая ладонь. Не сразу ощущает, что его почти поймали. Он сидит вперевшись взглядом в черные брюки, порой чувствуя слабый запах роз и сжимает стебли руками. Он не чувствует шипов, не ощущает капли крови на ладонях, если бы его резали, он наверное все равно бы не чувствовал ничего, потому, что в его мыслях сейчас лишь собственная душевная потеря, а оболочка...оболочка вторична.
Наконец, когда сил уже не остается, когда так тщательно скрываемые всегда слезы прекращают литься из глаз, он поднимает из на того, кто сидит напротив него, кто держит его за плечо и непроизвольно делает вдох.
- Вы?
Это даже не вопрос, хотя сейчас таковым выглядит. Это прямая констатация факта, и пусть даже в голосе Троекурова скользит неуверенность и эфимерность ведения, он прозвучал и актер надеетсч, что это не подкинутое его больной фантазией изображение.
- Простите, что Вам пришлось это наблюдать..
Мокрые щеки, пачкают тыльные стороны ладоней, когда Александр вытирает их, и поспешно прячет куда то вниз. Он наверное испачкал лицо в крови, и сейчас еще больше напугает своего нежданного спасителя.
- Я очень сожалею..
Вдох-выдох. Запрокинув голову, он смотрит на этого человека, что сейчас дарит ему ощущение спкойствия и молчит. Просто наблюдает, рассматривает, изучает. Судьба никогда просто так не посылала ему людей, они выполняли свои функции в его жизни и либо оставались, либо уходили.
Кого то он так до сих пор и не может отпустить сам.
Но он всегда принимает, никогда не выкидывает, даже если знает, что юудет страдать потом, захлебываясь кровью и слезами, он все равно принимает и дажет поддержку, утешение, помошщь, словом или делом без разницы.
Они с Володей не сошлись характерами. Но это не отменяет, что Саша до сих пор его любит и бережноьхранит в памяти его образ. Пусть такого, черствого, деревянного, того, кому он совершенно не нужен, но это отрезок его жизненного пути, и он должен послужить тем, что наверное называют опытом, или...наказанием, или истинной любовью, или крестом на всю жизнь?
Троекуров никогда не сможет ответить себе на этот вопрос. Потому, что на него даже наверное мироздание не знает ответа.
- Сможете мне помочь?
Актер через силу заставляет себя улыбнуться, и крепче прижать к себе, почти уже рассыпающийся из за ослабшей ленты букет. И плевать, что руки в крови, лицо, тоже. Ему совершенно все равно, что о нем подумают другие.
Земля под ногами ощущается твержде, чем было до и он протягивает все еще сидящему на корточках молодому человеку руку.
- Я надеюсь, что поможете, Вы ведь хотели
Его голос чистых бархатистый баритон, слегка печальный, чуточку уставший и несного сонный. Никогда и ни на кого у Троекурова такой реакции  не было, а тут прямо в нового знакомого закутаться хочется. Гормоны вашу мать!
- Тут моя машина недалеко, буквально метров 30...Если не сложно..
Руки болят и трясуться. Он вероятно сейчас и руль то не удержит.
- Вы умеете водить?
Больно и отвратительно. Начинает познабливать и трясти. Ебанный организм, ну прекрати уже беситься, что ты с ума то начал сходить. Его кидает то с жар то, в холод. Он сглатывает, пытается не дышать, но получается из рук вон плохо.
Уфф, стена за спиной, так осторожно привалиться пока его новый знакомо-незнакомый, что то для себя решает. Холодно-жарко, голова кружится, его ведет. Слава Мерлину некуда, позади стена. Не дышать, Троекуров ты можешо довериться разуму. Не дышать, мать твою понял?!
Выходит трудно и немного смешно. Он незаметно щипает себя за запястье, намереваясь новой порцией боли вытеснить выкрутасы, но попытки нелепы и выглядят как то...по идиотски что ли.
Но доехать до дома то надо! Не пешком же идти добрых полчаса, да еще и с букетом этим, господи.

+2

9

Сашок не уверен — он попал в ад или в рай. Возможно, рай — свой. Возможно, ад — Троекурова. Возможно, иногда — это пересекающиеся понятия.

Сашку наплевать.

Хочется говорить что-то вроде "вы сейчас ужасно красивы". Хочется говорить что-то вроде "да наплюйте вы на него". Хочется говорить что-то вроде "я сделаю для вас что угодно". Хочется не говорить — хочется взять Троекурова, Александра Иннокентьевича, Александра, Сашеньку — за плечи, за талию, отобрать у него букет, да хоть выкинуть — обещая, что купит потом еще, еще больше, еще алее, еще лучше — лишь бы тому было сейчас хоть капельку лучше.

Получается так себе.

Поэтому Сашок просто кивает, забирает букет, говорит:

— Не вопрос.

Придерживает Александра, пока они идут к машине.

Тот правда — маленький, тоненький, не низкий, нет, просто — ивовый прутик, трясущийся на ветру, и Сашку почти жаль, что ему нечем накрыть его плечи. Самому-то Сашку — жарко почти всегда, а уж в теплые летние вечера... Он обнимает Александра за плечи, притягивает к себе ближе, аккуратно, словно фарфорового, хрустального, заранее просит прощения — за вольности.

Думает — обнимал ли его так дядя Лада?

Выкидывает тут же из головы эти мысли. Достаточно одного человека, который думает сейчас о Володе. В этом Сашок почему-то не сомневается. О ком еще может думать Троекуров — пока слезы все еще катятся по его щекам, хотя он их не замечает.

— Я так себе водитель, — предупреждает он, пока Александр выуживает плохо слушающимися руками ключи от автомобиля. Лучше, чем никакой. Нет, он отвез бы его на такси, будь нужно, но... Лучше уж — когда хоть что-то свое. Троекурову нужно.

Он почти укладывает его, приставляет к краю машины, пока укладывает розы на заднее сидение. Усаживает Александра на пассажирское сидение, присаживается рядом с ним на колени, смотрит внимательно на лицо. Красивый — первое, что идет на ум Сашку. Имеет ли он право об этом сказать? А впрочем...

Он трогает Троекурова за запястье, отводит руки от лица, пока тот снова не закрылся ими от мира. Запястья — тонкие, с синеватыми жилками. Видно даже в темноте. Немного темных волосков. Сашок думает, что не мечтал видеть эти руки так близко. Что не мечтал их касаться. Сашок думает — что недооценивал себя. Или переоценивал. Что он может сделать Троекурову такого, что тот не сделал уже с собой сам? Что они не сделали с дядей Ладой? Ах, все лишнее.

— У вас красивые руки, — говорит Сашок, потом молчит немного, приподнимается, двигается — мимо Троекурова, протискиваясь в салон машины. Та пахнет Троекуровым и, почему-то, немного дядей Ладой. С этим можно мириться. Троекуров дышит — совсем близко от него, как-то загнанно, снова на мгновение пугается его, и Сашок хмыкает тихонько, про себя, сжимает аккуратно чужие запястье. — Прошу вас...

В бардачке же должны быть — салфетки? Хоть какие-то, хоть что-то...

— Вы поранились, — говорит Сашок, снова садясь перед Александром. — Не надо так с собой, — мягко продолжает он, беря чужие ладони в свои, поворачивая руки раскрытыми ладонями вверх. Он надеется, что у Троекурова будет хотя бы перекись. — Какие нехорошие розы, а? — улыбается он, надеется — мягко, говорит с Троекуровым — как с ребенком. И не обжигает ничего внутри, не рвет, не ревет. Сейчас не время. Стоят ли свои волнения — когда тут сидит Александр, когда он — словно пытается стать меньше, чем есть.

Чем Сашок заслужил, у каких богов вымолил, чтобы видеть его таким? Да и хотел ли он, видеть его — таким?

— И лицо запачкали, — цокает Сашок языком, он все еще протирает ладони, промакивает скорее, стирая самое плохое. — Ш-ш-ш, может быть немного больно.

Пустят ли его домой? Позволят ли переступить святая святых? Сашок не то что фантазировал, не то что фантазирует сейчас. Но Троекуров не выглядит человеком, способным налить себе сейчас чай или обработать ранки на руках. Они небольшие, едва ли какая опасность, но сосуды и нежную кожу он смог задеть, и теперь все еще выступает кровь. Руки — мягкие. Кожа — омеги. Омеги же? Да какая к черту разница, решает Сашок впервые за вечер. Хоть кто, лишь бы — не трясся так, словно мир вот-вот обрушится. Лишь бы — не смотрел сквозь него.

Он дует на ладони, поглядывает на Троекурова из-под ресниц, словно надеясь получить отклик.

— Я уже говорил, что плохой водитель? — говорит он снова, потом оглаживает пальцами контур лица. Проходит по ним чистыми салфетками. — Я уже говорил, что вам идет даже так?

К черту, к лешему — как его поймут. Разве мало — столько таскаться с букетами на спектакли. Разве мало — прожигать его взглядами, пока они попадали Сашку на глаза с дядьЛадой. Разве мало — всего. Сейчас перед ним человек, которому нужна помощь. И то, что у него скручивает внутри при взгляде на него, лишь вишенка на торте, уже не имеющая большого значения.

Сашок прекрасно понимает, что он не знает Троекурова. Он отдает себе отчет, что знает — только образ. Образ и короткие формулировки от дядьЛады. Он не знает Троекурова. Он не знает, насколько тот хрупок. Представляет примерно — что для него это не обычное состояние. Не может человек постоянно — так трястись, так окунаться в свою боль, не выдерживает человек, не справляется. И то, что Сашок случайно оказался рядом...

Возможно, стоит благодарить Вселенную за такого рода возмездие, равновесие. Сашок, конечно, — не дядьЛада. Но один ломает — другой чинит? Разве же не равновесие?

— Вам холодно? — мурчит Сашок, пока заканчивает собирать растертую кровь с чужого лица, пока она не застыла окончательно. Влажные салфетки — благодетели человечества. — У вас есть в машине что-то... чем можно.

Вряд ли им ехать далеко. Сашок не уверен, но это Энск — тут куда угодно недалеко ехать. Но хочется заполнить чем-то эфир, хочется — отвлечь. И Сашок справляется с этим, как может.

— Ну, ну, — говорит Сашок и улыбается.

Сейчас бы — целовать его руки. Аккуратно, поверх ранок, перевернув руки тыльной стороной — чтобы не делать больно. Но не зря он столько проветривался на воздухе. И не зря — внутри у него есть та пружина, которая подбирает его, собирает — не позволяет делать глупостей. Не этого сейчас нужно Троекурову. Не этого.

+2

10

Красивое, красивый...красивый...Звучит набатом в его голове, когда Ларин придерживая его за талию ведет к машине. Тяжесть цветов он не чувствует, пораненные руки - тоже. Наверное стоит благодарить того, кто там наверху, за то, что вовремя отправил к нему этого человека на выручку.
Но на выручку ли. Или на погибель?
Вздыхая, он выуживает ключи от машины из карманам брюк, пачкая в крови, и трясущимися руками, отдавая Саше. Огромный букет падает на заднее сиденье, на переднее, он сам, а рядом новый знакомый. Так хорошо, наверное так и надо.
- Салфетки в первом бардачке, кнопку нажмите...
Он не узнает свой голос, кажется совершенно сломался, хриплый и какой-то чужой. Еще бы, не дело это просыпаться от ночных кошмаров, практически каждую ночь, видя, как самыми изощренным спобом убивают Володю. Бред. Он и сам знает, что это бред, но не перестает просыпаться от того, что  щеки мокрые, голос хрипит...он кажется кричал?
Теряется, совершенно теряется, когда молодой человек касается его лица, стирая кровь и слезы, когда чувствует тепло пальцев, даже через салфетку и вдыхает, вдыхает аромат кедра и свежескошенной травы и....пропадает.
Разве так можно? И здесь дело не в том, что доброе слово и кошке приятно, или его никогда не утешали, дело в другом совершенно.
Просто он почувствоал, понял, решил что ли, что...Ларин его..человек.
Помотав головой, он вздыхает, опуская голову. Он просто устал. Устал, вымотан, морально, физически, Александр Ларин оказался рядом...
Но, ему хорошо, спокойно..его уже практически не колотит, он приваливается к спинке, позволяя взять себя за руки, обработать и их, чувствовать живое тепло и наконец позволить тебе отдаться на заботу другого человека.
- Холодно? Разве, что немного...Включите печку...Левая кнопка.
Он дрожит, ежась. Низкое давление, переживания, отсутствие таблеток...близость этого человека рядом с ним.
- Осенняя, 25, 3 подъезд, адрес..если что. Если я вдруг засну..
Троекуров прикрывает глаза на секунду, впитывая его запах, его свежескошенную траву. Она умиротворяет, качает, словно на волнах и Саше становится, легко, спокойно, так по настоящему...
Шуршание рессоров успокаивает, водитель рядом - тоже, Александру совершенно не хочется открывать глаза, так бы и ехал целый день, до бесконечности наверное.
Актер не заметил как сподз по сиденью, обнимая себя руками, как ткнулся виском в плечо рулившего молодого человека, не помнил, как они доехали до его дома, и открыл глаза тогда, когда они уже парковались в дворе его дома возле подъезда.
- Приехали уже, да?
Он сонно моргает, понимая, что провалился, минут на 20 точно. Голову больше не ведет, он зевает, прикрывая губы рукой и мотает головой.
- Простите, я наверное Вам все плечо отлежал и вести мешал. Сморило меня немного.
А Ларин смотрит на него своими карими, словно растопленный шоколад глазами и улыбается.
А руки на руле. Идет все таки Саше, машина Троекурова. Вот просто вписался он.
- Хотите кофе?
Приглашение? Может быть и оно. Но нет, просьба остаться просто чтобы Александр снова не скатился в пропасть..
- Я неплохо его варю. В турке. Терпеть не могу растворимый или из кофемашины. Только сам. Если Вы, конечно любите кофе. А так, я могу и чай заварить. Заодно поможете с букетом, донести.
А вазы наверное у меня такой нет, придется в ведро ставить..

+3

11

Сашок послушно ведет, почти не дышит — особенно с того момента, как чувствует чужую прохладную кожу совсем рядом с собой. По крайней мере, он немного успокоился. Раз уснул? Верно ведь?

Сашок смел на это надеяться. Сашок на многое мог надеяться. Вряд ли — на то, вокруг чего иногда метались ночами мысли. Но просто ехать по ночной улице рядом с Троекуровым? Уж не снится ли это ему? Не снится ли ему — весь сегодняшний день? Вечер? Эта минута? Было бы жаль проснуться сейчас в своей кровати в квартире дядьЛады, думает Сашок, а потом ругает сам себя — на чем свет стоит. За эгоизм. За эгоистичность.

Если бы это все было сном, то не было бы несчастного, больного взгляда, не было бы крика боли, не было — не сидел бы сейчас Троекуров рядом с ним, не ехал бы, вверив себя в руки Сашка...

Сколько снов начиналось у Сашка за последние — сколько? — с этого? Можно было бы пошутить: сколько порно так начиналось...

Он не может себе позволить. Даже думать о таком. Даже краем мысли, даже коротким вздохом. Троекуров — доверился ему. Не доверяет, нет, доверился — разовая акция, потому что Сашок попался ему на пути и показался достаточно... хочется сказать — вменяемым, адекватным, да только судя по Троекурову — достаточно сострадательным, чтобы он смог позволить себе переложить на короткий вечер ответственность за себя на другого, оказавшегося случайно рядом.

В этом вряд ли много заслуги Сашка.

Теперь — не накосячить. Не накосячить, думает Сашок ожесточенно, паркуясь, приземляясь рядом с домом Троекурова. Он знает его адрес и так — спасибо Володе. Он даже не уверен, как узнал, зачем ему это было. Но дом он знает, знает, возможно, слишком хорошо для человека, которого туда ни разу не приглашали.

Ни разу до этого дня.

Возможно, это все-таки сон.

— Кофе звучит отлично, — говорит Сашок, теряясь взглядом на лице Троекурова. Потом выходит из машины, сам забирает цветы с заднего сидения. Не за чем пока что Александру... — Я не уверен, запоминали ли вы меня... Сашок. Ларин. Чтобы. Ну.

Почему-то сейчас в голове тупое и бесполезное: негоже омеге приглашать незнакомых альф домой. А так — смотрите, познакомились.

Конечно, Сашок не будет это озвучивать.

+3

12

- Ну вот и прекрасно..

Улыбается Троекуров, выходя из машины и хлопая дверцей, мигнув сигнализацией и смотря на Ларина. Такой восхитительный, с огромным букетом. Ему так все это к лицу. Так правильно. Так наверное как нужно да?
Отбросив мысли подальше, он идет к подъезду, дожидаясь пока Саша последует за ним. Они входят в прохладный подъезд, актер здоровается с консьержем, и нажимает кнопку на вызове лифта. Он живет на тринадцатом этаже, и когда ломается лифт подниматься по ступенькам совершенно невесело.

- Какой кофе Вы любите, Саша Ларин?

Троекуров улыбается, потому что прекрасно знает эту фамилию и это имя. Володя говорил. Вот же угоразживает его вляпываться в эту семейку, не в одного, так в другого. Усмешка судьбы, не иначе.
Кабина приезжает на этаж, двери открываются, худ.рук входит первым оказавается зажатым между задней стенкой и молодым человеком букетом роз. А еще ему кажется, что они едут вечность.
И он смотрит. Смотрит и не может оторваться. Красивый. Надежный. За ним как за каменной стеной.

- Интересное наблюдение, Троекуров. Ты серьезно?

Дьявол в его голове разражается громким и каким-то истерическим смехом, и Троекуров мотает головой, чтобя его прогнать.
Наконец этаж. Двери открываются, выпуская первым Ларина с букетом, потом актер выходит сам, вытаскивая из кармана связку ключей. На ней все, от кварти, от сейыа, от театра, от банковской ячейки, от..от машины отдельно.
- Секунду, с сигнализации сниму.
Он набирает код из шести цифр на одной из панелей на двери, сканирует отпечаьки пальце и наконец замок щелкает. Интересная конструкция двери, Саше она понравилась, когда он выбирал входну, дверь, выйти ты можешь  просто, хлопнув дверью, но зайти уже или проделав все манипуляции, что он делал только что, или....или с омоном.
Открыв дверь, он токает дверь, которвя открывается внутрь, и делает приглашеющий жест рукой.
- Прошу Вас, заходите. Будьте, как дома. Так значит кофе.
Дождавшись, пока молодой человек пройдет внутрь, Троекуров закрывает дверь на пару оборотов замка и снимает ботинки.
- Тапочки в корзинке возле комода. Хотя можете ходить босиком, пол с подогревом.  Всегда мерзну, простите.
Он включает кондиционер и возвращается в коридор, забирая у Саши букет.
- Надо бы в вазу. Разувайтесь уже.

+3

13

По крайней мере, думает Сашок, носки у него всегда без дырок. Иначе было бы совсем неловко. Хотя куда уж более? Всего фразы виснут в воздухе, повисают неоконченными, рубленными, неловкими и не такими. Если бы это была его фантазия — он уж наверняка бы разговаривал не так, он бы наверняка — звучал красиво, почти как Троекуров. Но это точно была не его фантазия. Это была точно — не фантазия.

Сашок следует инструкциям, оглядывается по сторонам аккуратно. Квартира большая. Красивая. Светлая. Не то чтобы Сашок ожидал чего-то другого, он бы не удивился — живи Троекуров в каком-нибудь загородном доме, которых отродясь не бывало в Энске.

Он следует за Александром хвостиком, мягко ступая по полу, пока тот идет на кухню, потом оттуда — возвращается в коридор. Интересно, как его рукам — трогать розы снова? Вряд ли это очень приятно, но Сашок молчит. Не отбирать же теперь, верно?

— Может, на несколько охапок разбить? — спрашивает он под руку. Его вот мать с бабушкой научили навека: розы вначале бы в ванную, положить в воду ненадолго, а уже потом — ставить куда-то в подсахаренную воду. Это подсказывать он стесняется, да сбивается постоянно. То на запах, то на поворот головы, то на суетливые немного движения. И все равно — безумно красивые, как будто писанные, как будто весь Троекуров — это арт-проект мастера, снимающего его то так, то эдак. Были же такие, где-то в Москве — когда зритель приходит, заходит в квартиру — а там актеры. Разговаривают с тобой, живут, делают что-то, поят тебя — чаем, кофе. Сашка так на такой перфоманс и не затащили, да ему и не надо — его уже сюда затащили, никаких перфомансов не надо.

Александр выглядит спокойнее, чем у служебного входа. Хотя, в общем-то, спокойнее, чем там — выглядеть не сложно. Но как будто небольшой сон, появление у себя дома — делает его увереннее, и Сашок надеется, что он не очень мешает.

— Вы простите, что лезу, — тушуется он, отходит, садится на одинокий табурет, обитый чем-то, что стоит, кажется, больше, чем вся ларина зарплата.

Он прочесывает пальцами волосы, старается не отсвечивать и не пялиться. Да и что ему еще делать, а? Не сажать же — в его собственной квартире — Троекурова, чтобы хозяйничать. Нет. Пускай. Сашок посмотрит, полюбуется, подумает немного застенчиво — что этот перфоманс специально для него.

В голове снова начинает биться, пробиваться короткая мысль: на какой такой кофе его пригласили, что за этим кофе — крылось ли что-то, нет? Мало ли как — такие артисты как Троекуров снимают лишние тревоги... Сашок, фу, Сашок — нет, думает он несчастно и вздыхает еле слышно, только цепляясь пальцами за табурет под собой.

Да быть того не может, и ты будешь последним дураком, если попробуешь сделать — что-то. Что-то не то.

Ты должен быть рад просто, что видишь — его таким, в домашней обстановке, пусть и все еще расстроенного, пусть и суетящегося почем зря.

Сашок и рад. Рад изо всех сашковых сил.

+2

14

Саша смущен, ему неловко, а Троекуров совершенно не знает, как сделать, чтобы было иначе. Здесь, в энске, друзей у него за 13 лет, так и не появилось, и не потому, что он не коммуникабелен, для актера это было бы довольно странно, просто его работа занимала столько времени, что на другое просто не оставалось. Да, был у него Володя, но ведь это совершенно не то, что может показаться.
Совершенно не то.
- Ну так какой кофе, Вы будете?
Интересуется худ.рук второй раз, вытаскивая с полки банку с зернами и открывая крышку.
- Мм...Есть с орехом, средней обжарки, а есть посильнее, с миндалем.
Он поворачивается, смотря на гостя, опираясь бедром о край столешницы и вытаскивает вторую банку. У него есть возможность заказывать продукт из Колумбии, и даже контролировать качество, друзья семьи, точнее матери с отцом, работали в этой отрасли и иногда баловали Троекурова посылками с зерновым кофе.
Стоит только слегка качнуть банку, как в нос ударяет такой вот интересный букет из самих зерен и натурального ароматизатора. Это вам не непонятно, что с магазинной полки. Там на каждом этапе контролируется выходной продуки, начиная от посадки, и заканчивая упаковкой и отправкой. Причем транспортировка должна быть тоже правильной.
- Лезете? Глупости какие, перестаньте.
Розы сгружены на стол, и Троекуров стоит и взяв в руки ножницы, пытается отрезать стебли.
Пальцы уже почти затянувшиеся, начинают болеть, и ранки от натяга кожи,  снова кровоточить.
Но цветы обработать надо. Не ставить же в воду прямо так, а Ларина неудобно напрягать, итак и довез и донес букет. Сам справится, не маленький и не слабый.
Поняв, что наверное стоит это сделать чуть позже, он берет в охапку цветы, поняя несколько стеблей по ходу движения и идет в ванную, опуская розы в купальню, и заливает водой. А сам, наклонившись над раковиной, смывает с рук кровь, смотря, как она бледно-розовыми струйками сбегает по белому фарфору.
Поплескав на лицо водой, он промакивает  полотенцем, и  бросив его в корзину для белья, вовращается на кухню. Зря наверное он розы в воду положил, надо бы в водку поставить.
Когда-то в его далеком детстве, когда мать приносила охапки из театра, она всегда ставила те цветы, которые хотела сохранить в спирт и те радовали семейство чуть больше чем положенных три дня.
- Ну что, надумали?
На губах улыбка, в глазах бесы. Ну просто видимо отпускает его. Разворачивается какая то тугая пружина в его душе, что скрипела и мешала дышать. Ему становится легче, меньше думается, да  вообще, по доугому все как то.
Он смотрит на Ларина, чуть склонив голову и прищурив глаза. Наверное это слишком уж явно, он так изучает, но..а что еще делать. Он же должен познать гостя. Нет, как то неловко звучит. Узнать лучше, и то больше подходит.
Но почему то Троекуров не создает сейчас параллели с Убоговым, не привязывает к нему этого молодого человека. Он самостоятельная единица, отдельный человек, пусть даже и родственник, об этом актер вообще думает в последнюю очередь.
И это хорошо! Это значит тиски, что сдавливали ему грудь и голову, начали ослабевать.

+2

15

— С миндалем звучит неплохо, — говорит Сашок, пока смотрит, смотрит, смотрит на Троекурова.

Это так странно, накатывает на него: Александр Иннокентьевич Троекуров, бывший (бывший ли? настоящий? несостоявшийся за столько лет?) его дяди, человек, на которого у Сашка стоит давно и прочно, человек, к которому Сашок боялся попадаться на глаза за пределами коротких переглядываний, пока он отдает актеру цветы после спектаклей...

Сейчас он стоит напротив Сашка, спрашивает его о чем-то, какие-то банальные вещи ведь: про тапочки, про кофе. Сашок чувствует себя так, словно попал в какой-то параллельный мир, какой-то странный, сюрреалистичный мир, вселенную, в которой все с головы на ноги. Нравится ли ему эта вселенная? Готов ли он был в ней оказаться?

Сашок не уверен, но улыбается — вполне уверенно.

— Спасибо, — говорит он искренне, — у вас тут красиво.

Правда ведь — красиво. Сашок в таком жил... Ну, в чем-то похожем, может быть, в Москве. В Испании все другое, все не как в России, про Испанию он не вспоминает. Гришка с Аришкой хотели красивое, любили — чтобы по-европейски, чтобы даже не икея, а что-то приличное, хоть и бюджетное. Сашку нравилось, хотя ему что икея, что советские столы из дома в поселке, что из квартиры дядьЛады. А так ведь видно: живет человек, обставляет красиво.

И пахнет все: немного сиренью и театром. Сашок походил по кухне, пока ждал Троекурова, думал — чудится, кажется же. Да только не кажется.

И Троекуров пахнет — сиренью и театром, и жилье его — сиренью и театром, и машина его даже — пропахла тем же.  Сашку нравится. Сашку хочется немного — оставить тут и свои следы, только как, если ты на один вечер... Почему-то хочется, чтобы хотя бы след запаха роз оставался иногда. Мог ли их брать Троекуров до этого, или — Сашок слишком многого хочет?

— Вам бы не утруждаться, — говорит он, поднимается с табурета, делает шаг к Александру, да так и замирает. А ну как... Нехорошо. Не надо так. Не надо же? — У вас руки, — говорит Сашок.

Как там сейчас по школе ходит да и везде: лапки. У Троекурова, конечно, не лапки, но больно же, царапины эти, ну кто сейчас будет без обработки трогать, двигать все...

— Давайте, может, я сейчас сам что попроще сделаю, а вы меня кофе — потом угостите, когда заживут, м?

Сашок понимает, что сказал, уже после того, как смог это произнести. А вы меня, значит, потом — угостите. Потом. Сашку может и становится неловко, ужасно неловко, только еще разбирает что-то внутри приятно-щекочущее, почти смех, и улыбка не сходит, пока он смотрит в точеное, будто нарисованное мастером, лицо.

Теперь уж терять нечего, наверное, а? Сашок улыбается, снова берет руку Троекурова, как бы показывая: вот я про них, про ваши руки красивые, про ваши руки несчастные, я не просто так ляпнул.

+2

16

- Я тоже люблю с ним. А еще с амаретто.
Усмехнулся, Троекуров облакотился бедром о столешницу, смотря на Ларина, и подмечая все мельчайшие детали и любуясь им. Ему сейчас хотелось взять кисти и краски, поставить перед ним мольберт и начать накидывать штрихи, отрывистыми движениями, чтобы запечатлеть его таким, как сейчас он перед ним.
Красивый.
Притягивающий.
Такой, что просто захватывает дух.
А еще Саша делает шаг к нему и актер просто задерживает дыхание. Он говорит, что то про не утруждаться, и Троекуров закусывает нижнюю губу, заставляя себя успокоиться и перестать весь дрожать, потому что такое вот минимальное расстояние между ними, не могло пройти для него бесследно.
- Попроще...Вы умеете варить кофе?
Ларин делает еще шаг и берет его за руку. Мужчина сглатывает, чувствуя тепло его пальцев, и согревается. Его опять кидает в холод, и еле заметно вздрагивает, что он понадеялся не будет заметно его тезкой.
- Руки да...Немного обколотые розами, но обычные.
Ему будет бесконечно жаль, если сейчас молодой человек отпустит его руку, ибо он последний оплот тепла в данный момент. Холодно. Ему очень холодно.
Неосознанно он ведет плечом, ежась, смотря в его такие ласковые глаза и осмелев поглаживая пальцы, чувствуя их тепло, мягкость...
Он сам не мог себе сейчас ничего объяснить. Откуда все это взялось и получилось. Пару часов назад он был готов сойти с ума оттого, что его так вот несправедливо кинул человек, на которого он положил целых 13 лет, а сейчас...
Сейчас он просто устал. Ему надоело быть для Володи кем-то, кто его любит, но он сам непонятно как относится взамен. Это как игра в одни ворота, и это совсем неправильно.
- Но я буду весьма благодарен, если мне удасться попробовать кофе из Ваших рук...
Он не льстил. Ему на самомо деле было интересно, каким получится напиток у этого молодого человека. Ведь, как известно, кофе умеет подстраиваться под готовящего его, и у каждого! каждого, вкус получается свой.
Этот секрет ему когда то давно открыли в Колумбии, точнее колумбийские друзья семьи. Они гостили с родителями как то пару дней у них, и вот Саша почти постиг дзен, тем, что в мельчайших подробностях наблюдал за процессом варки кофе, да впечатлился так, что был готов при любом удобном случае пить лишь свежесваренного напитка, совершенно отказываясь от растворимого.
Растворимый. Как его вообще можно пить? Это даже не пыль! Это сумблимированное нечто, что даже вдыхать нельзя без отвращения.
- Поэтому, пожалуй, доверю Вам свою кухню и турку.
Улыбнувшись он бросил взгляд на упавшую челку Саши, подавляя желание вот прям сейчас, слегка зачесать ее назад, касаясь пальцами.
Интересно какие они на ощупь?

+2

17

— Ага, — говорит Сашок, словно бы приглушая даже голос. Они все еще держатся за руки, и Сашок не уверен, стоит ли, сможет ли он — отпустить чужие пальцы. Как отпустить, когда это прикосновение кажется ненастоящим, кажется каким-то абсурдным, странным, как по своему желанию Александр Троекуров может захотеть взять его за руку?

Как это возможно? Почему у него взгляд — такой ласковый, такой странный, как будто ему.. Как человек, который буквально недавно, меньше часа назад — кричал, плакал, как он может сейчас быть так спокоен и так нежен?

— Я не то чтобы мастер, — снова говорит Сашок, словно повторяя то, что говорил в машине, только окончательно путаясь: это про кофе, про то, что они делают, про... Да и что, собственно, они делают? Как может это назвать Сашок? Его тянет к Троекурову, а Троекурова — видимо, к нему? Как иначе объяснить?

К нему ли, правда? Сашок держит в голове, старается держать — что это все не про него, что сейчас на месте Сашка мог бы быть кто угодно, что подвернись вместо Сашка любой другой альфа, любой другой человек, который готов протянуть руку помощи — и стоял бы вместо Сашка сейчас любой другой, держал бы за руку, смотрел бы на него Троекуров ласково. Потому что это благодарность, благодарность ведь? За участие, за помощь, пусть и такую малую, за то — что помогает держаться на плаву?

Сашок не удивился бы, если бы сейчас тут был дядь Лада собственно персоной, и Троекуров так же держал бы его за руку, и дядь Лада, а не Сашок — поглаживал его нежную кожу большим пальцем. Сашок уверяет себя, уверяет себя всеми силами.

Как отпустить чужую ладонь? Как выдержать такое искушение?

Сашок не то чтобы был особо верующим. Сложно совсем обойти это стороной, когда ты растешь в таком маленьком поселке, но... Возможно, сейчас Сашку может казаться что угодно, возможно, сейчас Сашку предстоит то самое, почти что библейское: и создал Бог альфу, и создал омегу, и нарек их... Что за глупости.

— Вы будете мне подсказывать, хорошо? — улыбается Сашок старательно, отпускает чужие пальцы, сжимает руку невольно в кулак, мучительно успокаивая себя, мучительно стараясь не ощущать — запах сирени, который его обволакивает. Как-то так это и происходит с омегами, да? Они крутятся вокруг тебя,  и вот — ты уже не можешь не чувствовать их запах, ты уже тянешься следом, как марионетка, и они только и ждут, пока накрутят тебя достаточно, чтобы окрутить, сделать своими?

Он отворачивается, все еще улыбается слабо, но искренне, все еще — дышит наваждением. Бьется в голове тупая мысль, пока он ищет турку, пока ему показывают — где кофе. А что если бы — поцеловал сейчас? А что если — сделал бы хоть что-то? Отшатнулся ли бы Александр? Влепил бы ему пощечину? Охладел бы мгновенно? Выгнал бы взашей в ту же секунду?

А если бы — нет?

Вода, зерна, все эти мелочи, которыми не занята голова Сашка. Голос Троекурова указывает, ему остается только слушаться, улыбаясь, кивая, а в голове бьется: а если бы сейчас поцеловал? Что бы было? Было ли что-то?

Да и стоит ли об этом думать, стоило ли — когда человеку плохо. Это все равно что — воспользоваться слабостью. Какой человек стал бы так делать? Какой бы порядочный?

А какой бы альфа — нет?

+2

18

- Безусловно... -  улыбатся Троекуров, и окончательно разрывая с Лариным контакт, отходит к шкафу, доставая с верхней полки зерна и ставит на плиту турку, пододвигая к краю стола бутылку с водой.

- Это специальная вода для кофе. Наливаете в турку, тем временем можно помолоть зерна, кофемолку я предпочитаю ручную.

Он достает из нижнего ящика кофемолку, старенькую, но так приятно пахнущую деревом. И ставит туда же на стол, садясь на выдвинутую табуретке и положив левую руку на стол, наблюдает за Сашей.

- Для мелкого помола, нужно примерно 100 поворотов ручки, если Вы любите более крупный, то достаточно будет и пятидесяти. И сразу предупреждаю, руки могут устать, по крайне мере у меня устают, но менять на электрическую не хочу, потому, что кофе после такой - не настоящее.
Он сидит и наблюдает, за тем, как Александр ловко обращается с кофемолкой и зависает на его руках, пальцах, что крутят ручку и неосознанно облизывает губы, закусывая нижнюю.

Все его действия вызывают какой то неосознанный трепет и неясные желания, которые вполне можно было списать на физическую природу омеги, но черт, ему никогда так не было.
Его не трясло, как недавно в машине, когда он находился совершенно рядом, уронив голову на плечо молодого человека и вдыхал его запах, пропадая, понимая, что Ларин это его каменная стена, в его обществе хотелось ощущать себя слабым почему то...

Так ведь не должго быть, правда? Или наоборот должно? Он ведь может себе позволить чувствовать себя тем, кто есть на самом деле не стыдясь этого, не глотая таблетки, не сверкая зло глазами направо и налево, не ковать характер, чтобы одного его голоса было достаточно, чтобы коллеги замирали и пугались.

Как то по дурацки выглядели раньше его потуги быть похожим если не на альфу, так на бету, чтобы не дай Мерлин не раскрыли, не сняли с должности, не надсмехались, не...
Не попытались бы. Вот, что он боялся больше всего на свете.
А Ларин. Он сделал все возможное и невозможное, чтобы Троекуров почувствовал себя в его обществе стопцентной омегой. Таким вот, как сейчас, таким, что он готов доверить ему свою не только квартиру, турку, но и всю свою жизнь.

Может это бред?  Нет, не бред уж точно.

Жужжание остановилось, и взглянув на спину молодого человека, на то, что из небольшого ящичка в кофемолке высыпалось немного порошка, понял, что здесь было наверное даже не 100, а больше поворотов ручки.

- Смололи? - встав с табуретки, он подошел к Саше со спины, кладя свою руку ему через плечо на пальцы, и еще пару раз поворачивая ручку. - отлично, помол тот, который нужно. Теперь нужно быдует высыпать все в турку, заливая водой и отправить на газ. Перемешивать переодически, чтобы не закипело сильно.

Сказать то, он сказал, но сам не отстранился и руку не убрал.

+2

19

Сашок замирает, сглатывая тихо и оглядываясь на Троекурова. Этот невозможный человек... Этот невозможный человек может делать совершенно обыденные, простые вещи — и все равно это кажется каким-то магическим, совершенно невероятным действием, от которого пересыхает в горле и все замирает внутри.

Прикрути, Сашок, прикрути — уговаривает он себя, двигает рукой, чтобы рука Троекурова, невольно зависнув над его на первые секунды, все-таки отодвинулась. Человеку просто нехорошо, думает Сашок, все еще уговаривает себя, убеждает, как может. Да, он привел тебя к себе в квартиру, да, он сейчас безбожно с тобой флиртует — и что? Это не повод, Сашок, это абсолютно, совершенно не повод воспринимать все однозначно.

Некоторые люди просто так делают. Возможно, не осознают. Или осознают, но. Но Сашок просто не может — не сейчас, не так, не после того, как буквально недавно тот стекал по стене театра (стекал красиво, безбожно красиво, возможно, стоит ему об этом сказать?). Не сейчас, когда они с дядей Ладой только что разошлись. Не сейчас, когда...

Когда что? Когда Сашку пытается вести голову, когда хочется попросить вежливо, но четко: пожалуйста, не трогайте, пожалуйста, мне нужно личное пространство, чтобы мы сейчас не поняли друг друга неправильно, пока я не совершил чего-то непоправимого, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Руку от прикосновения жжет, он продолжает следовать указаниям Троекурова: на газ так на газ, не то чтобы большая наука, в общем-то, этот ваш кофе. Нет, конечно, большая — особенно, глядя на некоторых людей. Вымерять до секунды, уточнять до грамма. Сашок как-то варил кофе, не так чтобы хорошо, в общем-то, когда его заставлял Валька, тот был просто фанат, еще и Сашка потчивал, и всю общагу — еще в Москве. Валька потом на него дулся, когда он сделал тот свой первый кофе в турке, как будто Сашок его смертельно обидел — ну как так, потрясал кулаком в воздух Валька, блин, говорил Валька, это же, блин, почти вкуснее, чем у меня, какого хера. Ты же даже кофе не любишь, чтобы его так хорошо делать! Я же видел, говорил Валька несчастно, что ты на глаз, гад, сыпал. Не пущу больше к турке, блин, говорил Валька. И правда не пускал первые полгода, в общем, пока не заболел смертельной болезнью ветрянкой на своем втором курсе и жил на пельменях и кофе, который ему варил совестливый Сашок.

Сашок косит взгляд на Троекурова, любуется мимолетно: тот все еще вьется рядом, и Сашок не может то и дело коситься, смотреть, улыбаться, глядя, как тот красив.

— Говорите что-нибудь еще, — говорит он, чтобы заполнить возникушую паузу. — У вас хорошо получается.

Он замирает ненадолго, снова улыбается, теперь чуть смущенно, смотрит уже на Троекурова, повернув к нему голову.

— Еще у вас руки холодные, вам точно не холодно?

Конечно, ему не стоит, наверное, в это лезть. И, наверное, Троекуров и сам может с этим всем разобраться, он выглядит уже гораздо лучше, чем когда был у театра. Возможно, стоит что-то сказать о его спектакле? О том, что он как всегда был безупречен? Возможно, стоило поднять тему с дядей Ладой? Нет, нет, не надо, не надо говорить о том, что причиняет боль — он сам разберется, наверное. В любом случае, не время и не место, и Сашку и без этого есть чем забивать себе голову.

Он колдует над кофе, надеясь, что не оставил навыки в Москве и сейчас не будет убирать грязно-кориченвую жижу с плиты, смотрит на Троекурова, и хочется — чтобы тот снова приблизился, как будто не сам Сашок только что думал, что это худшее, что тот может сейчас делать.

Наверное, так и надо? Наверное, так бывает в жизни — вот ты один из многих людей, кто приходит на спектакли, а вот ты же, совершенно не ожидая того — стоишь у плиты в квартире совершенно невозможного человека, которого на самом деле не знаешь, с которым даже не мечтал наладить какой-то контакт еще год назад, неделю назад, день — назад?

+2

20

- Вот и прекрасно.

Рку не убирает, да и зачем убирать, ему же итак хорошо. Рука под ладонями теплая, и своя перенимает чуточку тепла, согреваясь, потому что он совершеннь ледяная. Как ее Ларин не сбросил, Саше даже немного странно, вежливый наверное, терпит. Терпит.

- Огонь убавьте...Иначе сразу закипит, а это нам не нужно, приготовление кофе, истинное приготовление кофе, процесс довольно долгий.

Он смотрит на то, как вспыхивает огонек при уменьшении комфорки, и сравнивает себя с этим вот огоньком, слишком он быстро вспыхнул, и види угаснуть придется также. Иначе никак.
Ларин отсраняется на миллиметр, и актер отходит от него на шаг, задевая мимоходом носом густые волосы, а пальцами плечи. Дрожит. Закусив губу, он подходит к окну, достает пачку сигарет из вазы, щелкает лежащей там же зажигалкой, и закрокидывая голову, медленно выдыет в потолок.

На его кухне совершенно, ладно, знакомый человек, которого он хочет.

Что в этом такого скажете Вы. Это же на уровне инстинктов омег. Он Ларин не просто альфа, Ларин тот, при виде которого кровь в жилах начинает закипать, как неправильно сваренный кофе, и Саше кажется, что он готов упать, потому что колени подгибаются сами собой.

Так нельзя. Надо вспомнить что то совершенно не имеющее к этому альфе никакого отношения, только вот что? Володю? Уже не так больно. Того, что они едва знакомы пфффф тоже, а еще, еще что?!

Сигарета заканчивается, и актер стряхивает пепел в хрустальную пепельницу, и затягивается еще глубже, наполняя никотином легкие, но даже это не помогает. Что же делать, что же...

- Как там кофе?

Буднично интересуется мужчина, разминая бычок к пепельнице по хрусталю, и сглытавая возвращается обратно к плите.

- Александр Ларин, что же ты со мной делаешь....

Думает Троекуров смотря в ореховые глаза молодого человека, спотыкаясь о его взгляд и не в силах оторвать его.

А кто еще пару часов назад, мог сказать, что так вот плакавший по Убогову Саша, будет думать о совершенно другом  человеке, стоящим на его кухне и варящим кофе. Никто! А если бы сказал, получил бы букетом по роже.

- Теперь стоит все разлить по чашкам..

Он снова потянулся к верхней полке, доставая чайнве пары, слегка задевая Ларина бедром и краснея при этом ушами, все как  о неловко, неудобно, но желания и ощущения от этого совершенно не пропадают, даже наоборот..

Саша, так нельзя, Саша!!!!!

Он задерживает дыхание, потому что еще немного и он точно рухнет. Чашки с блюдцами слегка позвявивая, приземляются на укрытый скатертью стол и актер прикусывает губую смотря на молодого человека из-под челки.

+2

21

Он перенервничал — делает вывод Сашок. Не то чтобы у него было причин сделать этот вывод раньше, ладно? Люди нервничают и из-за меньше, а тут... Сколько лет Троекуров был знаком с дядей Ладой? А сколько лет — влюблен в него? А сколько — теплилась надежда, что у них что-то получится? Сколько раз человек должен стучать в закрытую дверь, чтобы расплакаться, когда за ней окажется пустота?

Сашок разливает аккуратно кофе по чашкам, задумчиво отмечает, что давно не видел, чтобы люди использовали блюдца. Кто из его поколения вообще помнит об их существовании? А видишь ты...

Перенервничал — уверяется Сашок, когда в голове каким-то единым строем ложатся факты: вот Троекуров запинается, вот касается его (что-то внутри вспыхивает от этого), вот смотрит слишком долго (замедляются реакции? может, к черту кофе — удостовериться, что тот ляжет спать и уйти, не мешать?), вот краснеет, как-то еле заметно, одними ушами — и Сашку ужасно хочется эти покрасневшие кончики прикусить, они как будто созданы в это мгновение для того, чтобы их кусать.

Конечно же, Сашок сдерживается. Усилие воли, еще чуть большее усилие воли, еще, еще... Он отставляет турку обратно на выключенную плиту, улыбается Троекурову, как ему кажется, обнадеживающе.

— И часто вы к себе домой вот так приглашаете незнакомцев? — ляпает он первое, что приходит на ум, чтобы чем-то занять голову, а не просто пялиться на Троекурова. Внутри плавится что-то на медленном огне, и мозг продолжает обрабатывать факты: Троекуров красивый, Троекуров моргает своими длинными ресницами, Троекуров держит своими красивыми пальцами чашку, Троекуров весь — как факт.

Интересно, от человека в стрессе начинает нести его запахом сильнее? Сашок готов поклясться, что почти попадает в облако из Троекурова, войдет в зону поражения даже если выйдет из квартиры. Сашок знает, что запах обостряется от желания, что-то там с физиологией, а от стресса?

Это лучшее, чем он может занять свой мозг, пока смотрит, как дурак, на Александра, а внутри сворачивается тугой ком, будто собирая все напряжение, которое в нем было, в единое целое. Это физиология, напоминает себе Сашок, это не должно тобой руководить, Ларин. Не должно. Не должно.

Не должно.

+2

22

Саша наверное должен разозлиться на поставленный Лариным вопрос, но он лишь улыбается, проводя кончиком языка по губам и отпивая из чашки. Но все же невежливо не отвечать на вопрос, раз тебе его задают, поэтому посмаковав на языке напиток, Троекуров ставит емкость на блюдце и улыбается.

- Вы - первый.

А этот парень наверняка разбил не одно девичье, да и мужское сердце, смотря на гостя, думает актер, откидываясь на спинку стула. А почему собственно нет? Красивый, молодой, профессия опять же наверняка благородная, ну как смотрится по внешнему виду, не рабочий какой-нибудь..
Может даже у него есть его единственный, которого он уже нашел, и...

Дальше почему то думать не хочется. Ярость отчего то сосредотачивается на кончиках пальцев и Троекуров допускает мысль, что хорошо, что он все же поставил чашку на стол.
Художественный руководитель театра им. Пушкина никогда не думал, что может вот так вот на кого, как сейчас модно говорить среди молодежи "запасть".

- А как же Володя?

Нет, Володя это не то! В Убогова он влюбился, носил в себе это чувство чертову тучу лет, пока оно его не опустошило полностью, пока он не начал есть самого себя изнутри, выискивать недостатки, пытаться переделать.

Это же было что то доугое. Наверное любование, как красивой картиной, уважение, как к зрителю, который носит ему букеты на каждый спектакль, притяжение, как к довольно сильному альфе, восхищение, как к человеку, молодому человеку, который не оставит в беде.

Ну и конечно если рассматривать физиологический аспект, то будет сами с собой честными влечение, как к сексуальному объекту.

С Убоговым они только поцеловались спустя 13 лет, какой уж там интим. И что самое непревзойденное, что все эти годы, Троекуров хранил ему верность. Надеялся? Ждал? Берег?

Дурацкие сравнения. Просто любил, вот и все.

Сейчас не хлтелось думать об их отношенияж, честно говоря вообщетне хотелось думать, хотелось пустить все на самотек, и как идет, так и  идет. Надоело все контролировать, сдерживаться, как то сгладить неловкость. Все это фальш здесь и сейчас надо жить, так как ты хочешь, иначе потом будет уже поздно и ненужно.
Ему 40 лет. Пора в жизни что-то менять, перестать быть восторженным трудовиком мужчиной и наконец посмотреть на мир широко открытыми глазами и начинать видеть во всем нем не только Володю.

- А Вы, часто Вы заглядывайте в гости к незнакомым театральным актерам, даря им  необъятные букеты?

Баш на баш! Что ты теперь мне скажешь? Положив ногу на ногу, он чуть склонив голову, смотрит на Ларина, медленно переводя  взгляд с глаз на губы.

+2

23

Сашок выгадывает себя время: улыбается, отпивает из своей чашки церемонно, пока в голове крутится — флиртует. С ним сейчас совершенно бесцеремонно флиртуют, словно нарочно — подставляясь под его взгляд.

С ним, может, так не флиртовали, с того момента, как он в Энск и приехал. А кому? Только если по клубам местным ходить, которых раз-два и обчелся, да и то не тянет. Раньше как-то само получалось, тянули его, то Валька куда, то Гришка с Аришкой, то с приятелями-сослуживцами встретиться, и как-то крутилось, вертелось все, жизнь шла.

В Энске с этим тихо, глухо, Сашок, в общем-то, того и искал, когда уезжал. Чтобы тихо, глухо, хорошо. Работать ехал, отдыхать в тишине и спокойствии, сосредоточиться — на деле.

Были, конечно, парочка одногруппниц, Сашок потом жалел, что игнорировал — особенно когда оказалось, что больше-то и вариантов нет. Не с коллегами же крутить, неэтично. А больше кто?

А вот крутил бы с кем, был бы у тебя кто за последние пару лет — может, и не горела бы сейчас так кровь от одного взгляда на Троекурова. Может, сдерживаться было бы проще. Может, не лип бы взгляд так: к губам этим, к бездонным насмешливым глазам, к тонким пальцам. Не вело бы так сильно голову от запаха, что на вопросах сосредотачиваться — тяжело.

С ним флиртуют, нарочно, специально, красиво флиртуют, Сашку нравится. Другой вопрос совершенно — отвечать ли на это флиртом, или не стоит, не надо, это всего лишь плохой день Троекурова, не надо ему подыгрывать, не сейчас.

А когда, рисуется в голове немедленно вопрос. Когда еще? Что, думаешь, пригласят тебя еще вот так на кофеек.

— Да знаете, как-то не доводилось до этого, — говорит он, улыбаясь шире, отставляя чашку.

Взгляд тоже мечется — по точеному лицу напротив, по всей фигуре, до чего может дотянуться, мимолетом так, почти случайно. Красиво сидит, думает, тонкий такой, думает, сейчас бы коснуться хотя бы — думает.

— И потом, какой же вы мне незнакомый, я чаще только своих учеников вижу, — говорит он. — Только их я не всегда рад видеть, а вас...

Это даже не флирт толком, тут даже удочки никакой нет. Минутка голой правды на наших экранах. Пускай решает как знает. Может, передумает еще. Это сейчас — почти открытое приглашение, а ну как передумает? Сашок в этом плане себе не доверяет, не после этих лет, что он на Троекурова смотрит почти каждый спектакль. Не с этим запахом, вбитым в ноздри сейчас, сейчас если хоть шаг в сторону от простой вежливой беседы, хоть мысль — он же просто не услышит отказ или сомнение. Ну его к черту, так рисковать.

Убеждать себя пока что получается.

Он пожимает плечами, снова припадает к кофе губами, выглядывая из-под челки на Троекурова. У того взгляд — обжигающий, прятаться от мыслей сложно, тянуть только фоново одно — не сейчас, Сашок, не сейчас, никто не будет рад завтра, ну же...

Красивый, витает в голове Сашка как-то автономно от этого. Какой красивый. Потянуться бы сейчас к нему — к губам, целовать бы, ухватить за запястья, припадая то к одному тонкому, с ниточкой пульса, то к другому. Запястья всегда почему-то пахнут то сильнее, то по-особенному.

— Не сочтите за грубость, вы безумно красивы на сцене.

И не только на сцене, но это Сашок успевает не сказать.

+3

24

Как ни странно Ларин выдерживает его взгляд и это уже достойно похвалы. Похвалы, конечно же, ровно, как и поощрения.

- Что же, мне это даже приятно.

Улыбается актер одними глазами, отпивая из чашки и облизывая с губ капельки кофе. Он, он действительно чертовски хорош, напиток имеется ввиду. Молодой человек либо схватывает все налету, либо действительно знаком с искусством варки этого божественного эликсира.

К сожалению, из его окружения, лишь он сам ценит сей напиток, Володя его терпеть не может, а больше и близких таких, чьими бы вкусами Саша интересовался не было.

- Вы обладаете тонким чувством вкуса, Александр. И кофе варите просто божественно..

Говорит мужчина полушепотом, делая еще один глоток и не сводя взгляда со своего гостя. Он не мог не заметить, какие взгляды кидал на него Ларин, не мог их не чувствовать, они словно ожоги, оставались на его теле, они ощущались через одежду и это заставляло переодически пытаться задумываться о чем-нибудь другом, ведь иначе и с ума можно сойти.

- Мне очень понравился...

Хочется сказать "Оставайтесь у меня, варите мне кофе каждое утро, целуйте на ночь, перед уходом, в любое время суток. Я хочу встречать с вами рассветы, закаты, новый год и золотую осень. Делить напополам все на свете, оставайтесь только рядом".

Конечно Троекуров этого не сказал, и не скажет никогда. Он не был уверен, что нужен этому человеку, не был уверен, что все это не морок, не видение, он боялся, что стоит хотя бы намеку сорваться с его губ и туман развеется, оставляя после себя пустую кухню, без ночного гостя, без потрясающего кофе и всего того, что сейчас с ним происходит.

- Вы ведь ходите на каждый мой спектакль...

Заключает актер, чуть склоняя голову, рассматривая лицо молодого человека  и как бы невзначай кладет свою руку на скатерть направленной ладонью к нему, чтобы оставалось небольшое пространство для маневра, но и намек тоже был понятен.

- И я это знаю, я вижу... Я чувствую. Ваши глаза, они говорят мне всю правду о Вас...

На интуитивном уровне, Саша понимает, что нравится Ларину, что последний не просто поклонник, посещающий его выступления ради только лишь самого акта игры, но ради него, ради того, чтобы увидеть, лицезреть. И это подкупает. Это заставляет отмести все сомнения прочь, и поверить ему, поверить и довериться...

- Спасибо..

Чуть краснея щеками говорит актер, слегка улыбаясь глазами, не отрываясь смотря на его лицо, в его глаза, впечатывая в себя каждую черточку, каждый жест, каждую выраженную эмоцию.

Ему кажется, что сейчас  часы пробьют полночь и волшебство развеется, и окажется, что все это ему лишь приснилось.

+3

25

Вы очень мило краснеете, думает Сашок, сам — улыбается, бросает короткий взгляд на ладонь, улыбается еще шире, почти смешливо, внутри вспыхивает от этого простого жеста — что-то горячее, красное, как будто ему только что перекинули мостик, и ему только и нужно — по этому мостику перейти.

Не нужно, говорит себе Сашок, пока проводит пальцами по краю своей чашки, прячет немного улыбку.

— Я рад, — говорит он, то ли о кофе, то ли — о... Мысль немного путается, хотя Сашок старается ее поймать, не отпускать, не отпускать себя, продолжать думать. Иначе он может сделать глупость, и чем больше Троекуров открывается — нарочито, красиво открывается — тем больше шансов, что Сашок попадет в эту сеть, не выдержит.

У тебя есть выдержка, Ларин, думает он, понимая, что безнадежно себе проигрывает.

Но ведь это ничего не значит, если его ладонь опустится рядом с ладонью Александра? Это ведь не значит пока что ничего, это не означает, что он идет навстречу, что ловит каждое движение, плавится от каждого взгляда, что умел бы — краснел сам.

— И вы на каждом спектакле совершенно великолепны, — говорит он, заполняя паузу, и взглядом обходит территорию, которую уже хочется считать своей, но он пока что может, может себя держать. Нежная кожа, покрасневшая, темные глаза, улыбка на тонких губах, острые черты лица, тонкие, линия скулы... — Никогда не мог назвать себя большим театралом, но вы делаете с людьми чудеса.

Он пробегает в задумчивости пальцами совсем рядом с ладонью Троекурова, ведет какие-то непонятные линии, смотрит снова краем глаза: на фоне его ладони чужая рука не маленькая, но такая тонко-изящная, что почти хочется вспоминать, что на таких запястьях отлично выглядят — тонкие звенящие браслеты, цепочки от которых можно ловить губами. Троекуров такие не носит.

И хорошо — решает Сашок.

— В Дориане Грее... — как бы продолжает мысль, начавшуюся в голове, говорит Сашок, смотрит Троекурову в глаза, — не хотели никогда сыграть самого — Дориана?

Пальцы почти случайно задевают чужую ладонь. Кожа теплая, грех не касаться, и внутри у Сашка все как будто пузырится, мог бы сейчас сравнивать, сказал бы — гейзер внутри. Лава внутри. Как тяжело держать — внутри.

В горле пересыхает от касания, но он не убирает пальцы, пока не накрывает ладонь целиком — дает возможность отдернуть руку. Давайте, Александр, поигрались и хватит. Вы ведь знаете, что это не закончится добром. Александр, пожалуйста. Зачем вам — поклонник и племянник вашего Володи?

— Вам бы пошло.

+2

26

Спиной к ветру, и все же
Вырваться может
Чья-то душа.
Спасет, но не поможет.
Чувствую кожей,
Пропащая

Троекуров внимательно наблюдает за поведением своего гостя, где-то на перефирии сознания думает не переборщил ли он. С другой стороны, он ничего не может с собой поделать, это может быть все таки не совсем психология, скорее физиология. Кровь кипит, стремясь выплеснуться и ему даже приходится слегка закусить щеку изнутри.

- Прекрати Саша...Ну Саша, стоп. Пожалеешь ведь..
- Нет.
- Вот увидишь, будь уверен...

Ладонь дрогнула, переливаясь перстнями в неросном свете торшера. Он улыбается, смотря на молодого человека и понимает, что таких комплиментов ему не делали, хотя нет, много каких делали, но вот то, что он сейчас слышит от Ларина, кажется ему самым изысканным, что он когда-либо слышал. Может он себе напридумывал? Слишком смешанные чувства одолевают Сашу, когда он обегает взглядом лицо гостя, впитывая его в себя все больше, запоминая и утопая в нем все больше.

- Я помню это взгляд. Теперь я понимаю, что он Ваш. На каждом спектакле я чувствовал его на себе, и как ни странно это давало мне силы двигаться дальше. Однажды я вышел на сцену с высокой температурой, осипшим голосом и казалось, что я не смог бы наверное отыграть даже первый акт, но... Мне помогли Вы. Вы единственный из всего зрительного зала, что смотрели на меня не отрываясь...Я это чувствовал. В актерской среде не принято слишком пристально смотреть на сцену, точнее мы называем это третьей или четвертой стеной... Для нас зрительный зал это зияющая пустота, когда театр пуст или место, которое ждет - во время спектакля. Играя, я все же не мог не заметить Ваш взгляд, он сквозил...обожанием, восхищением....Могу поклясться, что я чувствовал аромат роз..Они всегда прекрасны. Я всегда забираю Ваши букеты. Другие нет - Ваш да...

Он говорил, и эти почти признания скатывались с губ, падая на скатерть и впитываясь кровавыми каплями. Саша словно снова и снова ранился шипами, ведь его вот эти вот фразы могут быть восприняты совершенно по разному. Его бросало в сомнения и обратно, слишком тяжело и прикладывая о стену. Он метался не в силах никак даже связно думать, он боялся ошибиться, снова опять сбивая костяшки в кровь о голую стену...Это бы наверное уничтожило его.

Услышав про Дориана, актер улыбнулся улыбаясь уголками губ, касаясь своими пальцами, чужих пальцев практически накрывающих его руку.

"Ну что же ты....не бойся. Прошу тебя не бойся..Не оглядывайся"

- Наверное - он смеется, слегка прикрывая глаза, подбирая слова - мне казалось, что я слишком, стар для Дориана, он же мальчик совсем. И даже если... Чисто гипотетически представить, что я смог бы сыграть это удивительное создание, то у меня нет.....лорда Генри. Того, кем бы я его видел.

Если бы Ларин был актером, он бы не задумываясь отдал бы роль сэра Генри ему, и из них получился бы наверное самый потрясающий дуэт, который можно было бы представить. Они просто идеально гармонировали, на уровне интуиции, инстинктов...Но..

Нынешний Дориан не дотягтвал до Дориана, и это было печально, но вот если бы все перевернуть. Хотя он сам виноват, набрал невесть кого, правда и выбора то не было, это правда ни разу не оправдание.

+2

27

— Да, — соглашается Сашок, все еще смотрит, пристально, почти пожирая взглядом, ловя каждую деталь, каждое движение головы, взгляда, тень от ресниц. — Без лорда Генри Дориан не имеет смысла.

А что имеет смысл? Сашок думает, не то чтобы специально, но проводя параллели почти что автоматически: имеет ли сегодняшний вечер смысл, если Сашок не сможет коснуться чужих губ хотя бы на мгновение? Имеет ли смысл его жизнь, если он окажется в жизни Троекурова — лишь человеком, который привел его однажды домой, пока ему было нехорошо?

Струсил — Сашок знает, что не должен будет так думать, но будет. Струсил. Сдал назад. Испугался возможных последствий. Ведь все это отговорки, так? Да, Александру было плохо, ему наверняка все еще плохо, но не надо ведь — делать из него беспомощного дурака, который не знает, не понимает, что делает. А сейчас он — активно с ним флиртует, сейчас он — говорит вещи, которые никак не назвать минутой слабости, провокацией даже.

По позвоночнику бежит до сих пор мысль: помнит. Александр помнит его по спектаклям, Александр выделял его все это время, Сашок — смог, добился того, чего не планировал добиваться на сознательном уровне никогда. Да и что бы это было? Я буду ходить на его спектакли до тех пор, пока он сам не спрыгнет ко мне со сцены и не расцелует в обе щеки? Глупость. Мир так не работает.

На бессознательном — может быть. Примелькаться. Стать своим. Стать понятным. Стать частью жизни без ведома самого Александра. Если ты помнишь своего вечного зрителя, то каковы шансы — что ты не сможешь играть спектакль без чужого ведущего тебя взгляда? Омеги. Все такие. Сашку приятно на том глубинном уровне, когда ты понимаешь — угадал, поставил на правильную лошадь, выбрал верную стратегию, даже если не выбирал на самом деле никакую.

Может быть, в том и залог успеха — действовать тем единственным образом, который тебе диктует натура, и в ответ получать — улыбку, открытость, легкость, почти успокоение.

Сашок следит за Троекуровым внимательно, за тем, как меняются его жесты, как исчезает нервозность. Он отпивает из своей чашки, улыбается, трогает пальцами чужую ладонь, проводя по ободку перстня. Тот прохладный даже на руке, достаточно теплой для человека, который буквально минут десять назад — разгуливал с ледяными от нервозности пальцами.

— Я буду ждать, когда вы найдете своего Генри, Дориан, — говорит он уверенным тоном, хотя внутри себя не вполне уверенный, что стоит это говорить так и здесь, что это будет расценено правильно. Он сидит корпусом скорее направленный на Троекурова, чем стол, за которым они сидят, подвигает сидение под собой — ближе. К столу, к Александру — не столь важно.

Не быть трусом. Или не лезть — с лишним?

Стоит ли решать за Александра? Стоит ли решать за себя? Сашок разрывается, не знает, чего хочет больше: плавиться под чужим взглядом, пытаться играть во флирт, который всегда плохо у него получался, оставить Александра в покое, или — быть альфой, как в тех фильмах и историях, которые везде, от которых никуда не скрыться.

Что сложного — берешь и решаешься? Берешь — целуешь, хватаешь, даешь, может, возможность — сказать нет.

— Скажите, — говорит Сашок, раз уж все равно подсел ближе, улыбается, склоняется ближе к Троекурову, чтобы голову начало вести сильнее от запаха сирени. Внутри булькают пузырики смелости, Сашок почти готов их почувствовать. И потом — ну ляпнет он сейчас что-то, что, в жизни Троекурова не было таких молодых дурней, которые пытались за ним ухаживать, ни разу не попадались наглецы, сидящие вот так напротив, с которыми Троекуров игрался, как кошка с мышкой, которых потом — отшвыривал. Сашку не страшно быть одним из многих, отвергнутых или принятых.  Сашку страшно сейчас почти до одури — не попробовать.

— Скажите, — говорит Сашок, поднимает ладонь Александра над столом, чтобы поднести ближе к себе, ничего на столе не задеть, — раз вы забираете всегда мои букеты... — Сердце от этой фразы екает, протяжно так, спину холодит то ли от азарта, то ли от искреннего страха. — Вы о них всегда колетесь?

Чужая ладонь у лица, близко, и Сашок припадает к открытой ладони губами, глядя на Троекурова, следя за его реакцией.

Пусть гонит, думает Сашок, зато он знает, чем пахнут его руки, какая на вкус кожа на его ладонях — хотя бы ладонях. Целует поверх тонких затягивающихся ранок. Не таких страшных, как казалось у театра. Главное — касаться не больно, поверх, слегка, сейчас — скорее символически. Пусть гонит, если его что-то не устраивает. Сашка сейчас устраивает все, хоть жизнь завершай, сделал все, что хотел. Все — о чем мечтал.

+3

28

- Я рад, что Вы думаете так же..

Заключает Саша, медленно тая под взглядом Ларина, спокойно смотря на него, совершенно не смущаясь, позволяя себя "раздевать" глазами и получающий от этого невероятное удовольствие.
Приятная дрожь пробежала по позвоночнику, и не удержавшись, Троекуров медленно провел кончиком языка по губам, не сводя взгляда со своего гостя.

Он прекрасно понимает, что чувствует сейчас альфа, сидящий напротив него, о чем думает и какие сомнения его гложат. Если честно, лет пять назад, он сам пытался прикидываться, альфой дабы скрыть истинную сущность, но даже эта небольшая игра давала ему возможность понять, насколько все же трудно быть последним.

Вокруг столько омег, что порой быват слишком тяжело выцепить из них своего, настоящего, истинного. Некоторые так и остаются совершенно одиноки до конца своей жизни не найдя настоящего счастья, любимого человека.

А тут...

Тут, Троекуров! Ты неужели не видишь, что твой настоящий, истинный альфа сидит напротив. Наверное ты никогда бы не поверил, потому что думал, что твоя любовь эта Володя. Бета Володя. Ну ты так думал раньше, пока не понял, что он альфа. Холодный, как кусок мрамора, что после зимы сверкает на солнце не отогретый его лучами.

И он никогда бы не поверил, что Саша Ларин - его половина. Любимый. Странно, как может все обернуться за несколько минут. У них еще будет довольно много времени на изучение, притирки...А сейчас, сейчас он просто позволяет взять свою руку и прикрыть глаза, когда чувствует прикосновение губ.

- Я уже нашел его...

Тихо, еле слышно, почти даже не вслух, у него ведет голову когда гость садится ближе, когда их рукава, пальцы локти соприкасаются и по ним мгновенно  бежит ток, бросает в жар и холод и склоняется ближе, не в силах сопротивляться ничему, ни судьбе, ни влечению ни желаниям.

- Вы...Вы мой лорд Генри..

С губ шепот срывается быстреечем он пытается проглотить то, что хочет сказать. Это же неправильно вот так вот, сразу, но...Ничего не может поделать, его тянет к Ларину, как магнитом, и это совершенно нереально вот просто взять и отвернуться, сказать "нет" или даже подумать.

"Троекуров, что ты творишь!! Что ты вообще делаешь! Ты в своем уме!? Ты думаешь что делаешь?!"

Уверения внутреннего голоса ни к чему не приводят, Меньшиков их не слышит. Ему кажется, будто ему снова 20, и он потерявший голову влюбленный мальчишка, который не может сдерживать буйство гормонов, но ведь это не так! Ему сорок, и наверное стоит прекратить себя так вести, но, это опять же не в его силах. Кто то берет его умелой рукой за шкирку и притягивает к володиному племяннику словно магнитом! Кто же черт возьми!

- Да,  колюсь ими всегда...Ох...

Маленькая ранка треснула, видимо от того, как дернулась рука актера и он посмотрев в глаза своему гостю увидел на губах едва заметный отпечаток крови и замер, забывая как дышать. Это наверное больше чем чекс, больше чем соитие, это много интимнее.. Это слишком странный и слишком влекущий момент, только их обоих, принадлежащий только двоим и никому больше.

- Но для меня это отрада, это ведь Ваши цветы, Саша...Са-ше-чка....

Шепотом, на пределе возможностей. В его груди будто протянулся стальной прут, ответвляясь в позвоночник, а затем с резким треском ломается, сгибая его и заставляя коснуться губами щеки своего гостя.

+3

29

Сашок замирает, чувствует где-то внутри, на грани, за гранью — как проходит по позвоночнику жар от прохладных губ. Зря, думает, чего добился, думает, потом — не думает.

Немного подвинуть голову, повернуться к Троекурову — в замедленной съемке какого-нибудь фильма это смотрелось бы еще лучше, чем есть в реальности, наверное, — но об этом у Сашка есть привычка думать только благодаря Аришке, которая не могла не вставлять комментарии. В фильме все бы выглядело иначе, в общем-то: в этой сцене был бы смысл. В этом действии был бы смысл, он бы к чему-то вел, все бы к чему-то вело, если это хороший фильм. Развитие персонажей, их сближение. Все эти часы в зале, темный зал и лицо Сашка, высветленное, чтобы зритель заметил. Александр Троекуров, несущий каждый букет к себе домой. Калейдоскоп кадров, из которых складывалась бы картинка.

В жизни — в жизни, возможно, Сашка выгонят из этой квартиры уже утром, если не прямо ночью.

Но сейчас он поворачивает медленно голову, ловит губами чужие губы, замирает так, давая привыкнуть, привыкая сам. Прохладные, мягкие, и голову ведет так, как не вело уже давно, и по позвоночнику бежит приятная волна, и он сжимает чужое запястье в ладони.

Это толком даже не поцелуй пока: Сашок отрывается, слизывает капельку, проступившую на ладони, собирает ее губами, прикрыв глаза — у Александра все еще есть шанс сказать, что все это минутная слабость, ошибка, что у него — другие планы.

Но это Александр облизывал губы, пока сидел, это Александр красиво раскидывался на своем стуле, это Александр — не выпускал его ладоней буквально недавно. Это Александр первый коснулся его губами.

Сколько нужно убеждать себя, чтобы убедить? Что тебя не устраивает, Ларин?

Возможно, все слишком устраивает — и в этом чувствуется подвох. Но подвоха пока что нет, и Сашок касается свободной рукой щеки Александра, пробегается пальцами по кромке уха, снова касается губами губ. Ловит их, отпускает, как будто примеривается.

Сашечка.

Сашок не думает даже — нравится ли ему, чтобы его так называли. Сам тон, сама интонация, сам голос Александра — он может называть его как угодно, думает Сашок, если это будет произноситься так. Ты попал, Ларин, и попал давно, а теперь — надолго.

Он прихватывает зубами чужую губу, улыбается, заглядывая Троекурову в глаза, укладывает ладонь тому на шею — та как будто создана, чтобы там лежать. Аришка бы убила его за такое клише.

+3

30

Не происходит фейерверков, взрыва сверхновой в голове, и всякой прочей романтической чуши, просто на душе становится спокойно, просто и совершенно по детски счастлИво. Губы касаются губ Ларина, а руки сами скользят по спине, опускаясь на талию и опоясывают ее словно в кольцо, сжимая пальцы на хлопке футболке.
У Троекурова никогда не было такого поцелуя. Хорошо, что он сидит, иначе непременно подогнулись бы коленки, а тело предательски прижалось к чужому, словно Саша и ласки то никогда в жизни не видел. Он льнул к Ларину, голова кружилась, и казалось еще чуть-чуть и он потеряет сознание от такого вот потока эмоций, чувств, желания?
А оно бесспортно было. Актер чувствовал всем своим существом, всем нутром, что целующий его мужчина безраздельно хочет его и это было потрясающе прекрасно.
- Саша....а...
Практически полустон, заглушаемый укусом. Усилием воли возвращая себе возможность соображать, он лизнул его верхнюю губу, забирая инициативу, сопровождая недвусмысленные прикосновения короткими рваными вздохами и крепкими обьятияи.
Повернув Саша так, как сейчас было максимально удобно, он запустил пальцы в его потрясающе-густые, но немного жесткие волосы и прикрыв глаза, утопил в поцелуе, слегка отклоняя его, понимая, что расстояние совершенно недалеко, и он без труда опобрется спиной о столешницу, если слегка откинется назад
Мысей в голове ни одной. Сейчас слишком хорошо, чтобы думать, и это наверное и есть потрясающе, так звонко и пусто у него не было со времен босоногой юности, которая давным-давно прошла, и вот сейчас он ощутил наверное большую степень это самой свободы, но не вседозволенности.
Она будет, но будет потом, сейчас слишком рано, но боже...как же..
Вдохнуть носом, поерзать на чертовом стуле, незаметно, делал вид, что устраивается поудобнее, боже, как же ему сейчас хорошо и нет одновременно.
Троекруров готов отдаться этому мальчишке всей душой и телом, но не имеет права торопить события, он совершенно не хочет, чтобы Ларин счел его легкомысленным, а еще больше - доступным, ведь то, что Володин племянник истинная пара Троекурова это лишь предположения и мечты. Его мечты. А вдруг...вдруг у Саши есть кто то и все, а он актеришки - лишь минутная блаж, или способ отомстить может быть поклоннику или поклоннице самого преподавателя, точнее нет не так, способ вызвать ревность у Риммы Калугиной, кажется их даже сватали друг за друга и мысленно ели свадебный торт.
- Будь со мной...
Таеая короткая фраза и такая....многонесущая. В ней было все и боль, и отчаснияе, и желание счастья, и разочарование, если  вдруг все это окажется сном.
- Нет, только не это пожалуйста.. - мысленно молит всех богов Александр, искренне надеясь, что это все же не сон.

+3


Вы здесь » [районы-кварталы] » [если бы да кабы] » [и хоть сто раз меняй ты наружность, но никогда не меняй духов]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC