Кирпич Районный Игрок Игрок





Новости:
08.04.18 Все ближе весна, все больше разговоров про [реальные встречи]. Планировать свое лето начинаем уже сейчас!
И самое главное - никогда не забывайте дорогу в свой родной двор.

[районы-кварталы]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [папа посадил столько деревьев]


[папа посадил столько деревьев]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://sg.uploads.ru/twV1n.jpg

17/01/2018
"— Папа умер."

Лиля и Аскат
и неконтролируемая масса меркантильных скорбящих

http://s4.uploads.ru/OMr4C.jpg

Отредактировано Аскат Баймуратов (2018-02-13 19:07:48)

+4

2

02:34

— Лилечка.

Он приехал к ней. Без сменной одежды. Без зубной щетки. Приехал, чтобы впасть лицом в ложбину между ключиц и плеча, чтобы вздохнуть — спокойно, мирно, без дрожи в суставах. Обнять, прижать к себе, втянуть в себя родной запах; забить им легкие до хрипа, до судороги, до предательского бурления в глотке.
Но мужчины не плачут, Аскат.
Горячая смуглая кожа — единственное живое, настоящее, теплое; единственное, где кровь, где пульс, где что-то, что кажется настолько вечным, что…
Мужчины не плачут.
Ни перед своими женщинами, ни перед детьми, ни перед матерями. Ни — тем паче — перед отцами.
— Лиль.
Аскат поднимается с постели, идет на кухню. Верным движением открывает верхний шкаф, достает рюмку, наливает ровно пятьдесят грам. Знает, что Лиля будет ругаться. Ударит по щеке разгоряченной ладонью: запрятал алкашку прямо у нее в доме, там, где она и сама не знает. Обещал ведь! Обещал бросить пить, но…
— Тут такое дело, в общем…

Мужчина должен быть мужчиной.

10:20

Унылые лица дальних родственников, соседей, знакомых через восемнадцатое колено отцовских друзей, коллег, одноклассников. Нурик отказался ночевать у своей матери. Сказал, что он маму, мол, не любит совсем и видеть ее не хочет. Сказал, что хочет пожелать дедушке спокойной ночи. Но это все — лишь детское непонимание. Когда открытый гроб выносят из подъезда на вид всех окрестных, Нурик заливается слезами и жмется к подолу бабкиной юбки. Он понимает, что спящих людей не выносят из дома.
А мать бела как шкафная моль.

— Уйди. Я сам.
Аскат встает рядом с братом впервые за несколько лет. Плечо дрожит под тяжестью отцовского гроба, пока остальные друзья подключаются где-то сзади.
Аскат резко ведет рукой, отгоняет сердобольного хуй-знает-кого. Держит в глотке злобу и скорбь: это мой отец.
Аскат смотрит влево, на сестру, на ее холеного мужа.
Аскат вспоминает рассказ матери. Позвонила, мол, из-за границы: папа, дескать, меня муж убивает.
И вот: жива, здорова. Ребенка непонятно кому в Казахстане сбагрила. И муж рядом. Свежий. Разжиревший. Убивает он ее, блять. У отца — сразу приступ. Безумие. Кома. Ты, дура, блять, свалила бы нахуй, Саидушка.
Стоит, наглаживает беременный живот. Скоро будет третий.
А Папе ты что скажешь, мразь?

С Папой выходит прощаться весь двор. Окна завешаны шторами — от детей, собак, стариков и прочего важного люда. Несут хризантемы, венки какие-то. Плечо Аската крепнет от минуты к минуте: отошли бы вы все нахуй, что вы тут потеряли. Задние дверцы советской кареты раскрываются уставшей, но голодной пастью. На сером боку яреет и ржет под неверным зимним солнцем: «РИТУАЛЬНЫЕ УСЛУГИ».

Аскат садится за руль. Мать с Нуриком молча садятся сзади. Он не смотрит на Лилю, не берет ее за руку по привычке. Даже не смотрит. Взгляд прибивается к воображаемой точке где-то впереди, в центре номеров похоронки. На кладбище едут молча.
Нурик жмется к бабушке и старается плакать потише.
Папа не должен услышать.
Аскат закуривает на каждом светофоре. О том, не дует ли матери и сыну, осведомляется механически, лишь бы хоть как-то сломать тишину.

Мужчины не должны плакать, сын.

12:26

Среди комьев грязного, серого снега чернеет квадратная рожа могилы. Хамоватые работники ритуальной службы матерятся, когда соображают: земля за ночь промерзла насквозь. Черная толпа поминающих мнется и комкается под шквальным ветром, под сизым утренним небом, под карканьем тысячи тысяч могильных ворон.
— Сына…

Аскат берет сына за руку и ведет к гробу. Мать убивалась, настаивала: ребенку не нужно это видеть. Ребенок не должен. Ребенок, ребенок, ребенок.
Нурик встает на носочки, прижимается влажными губами ко лбу деда. Старается не плакать, ведь Папа рядом и все видит.

Аскат наклоняется к гробу и прижимается лицом к лицу — родному, близкому, похожему. Бледному. Худому. Побритому намертво. Веками — к векам, оттененным синевой; губами — к белому, восковому лбу, к впалым щекам; руками — к искусственно сложенным над Кораном рукам.
Слезы, стекающие по мертвому лицу — скорбь младшего сына. Дрожь в плечах, судорога в пальцах, ком в глотке, дребезжание сердца где-то в грудной клетке.
Папа!

Аскат не замечает, как распрямляется. Уже сухое, скуластое лицо поворачивается к родным и знакомым. Он делает несколько шагов прочь, подхватывает на руки дрожащего сына, прижимает к себе, а сам — машинально, инстинктивно идет ближе к Лиле.
Грязный снег хрустит под ногами в унисон вороньему гвалту.

Ветер кусает влажные скулы, пока Аскат стоит рядом со старшим братом и смотрит, как ритуальщики спускают гроб в землю, скользя резиновыми сапогами по мешанине земли и снега. Десятки ладоней раскрываются, выбрасывая в могилу горсти земли и монет. Влажная детская ладонь кладет почти на самый верх тщательно запакованную коробку.
Аскат даже не знает, что сын туда положил.
Аскат зарывает голой рукой на самый верх любимые отцовские часы, коробку с запонками и набитый дороговизной портсигар.

Айдар наблюдает в стороне.

Коллега отца раздает одноразовые стаканы, разливает водку. Аскат закуривает для отца сигарету и не гнушается опрокинуть в глотку сто грамм сразу.
Домой возвращаются молча.

15:07

— Пожалуйста, посиди с Нуриком.
Аскат мягко кладет ладонь благоверной между лопаток и отправляет в свою старую комнату, где нет ничего, кроме ковра и незастеленной кровати. Где-то рядом Айдар базарит с дальними родственниками, честно принимает соболезнования, согласно кивает: такая потеря, так внезапно, так резко. Аскат просит Нурика вести себя хорошо, не плакать и слушаться Лилю. Закрывает за собой дверь и идет в кухню помогать матери.
Саида хватается за раздувшийся живот при каждой удобной возможности.
Аскат прекрасно знает, что на пятом месяце беременности женщина более чем работоспособна, но с сестрой предпочитает не разговаривать.
Достают из холодильника кутью. Разливают по кувшинам кисель. Разогревают первое, пятое, десятое. За длинным столом в гостиной унылая, мрачная суета. Кто-то из приглашенных все еще мнется в коридоре, пытаясь найти в шкафу свободную вешалку.
Об этом ли нужно сейчас думать, Аскат не знает.
Айдар любезно помогает гостям.
Молодец какой.

Нурик самовольно выбегает из комнаты. Кричит, что хочет помогать. Аскат просит сына отнести на стол нарезанный хлеб, но сам этого даже не запоминает. Выпроваживает сына из кухни, закрывает дверь и закуривает. Мать не говорит ни слова. Шуршит обертками. Фольгой и целлофаном; раскладывает ложки в салаты и блюда с горячим. Просит сигарету. Курят вместе, в одну пепельницу, не слыша мрачных и скучных голосов в глубине квартиры.
Лиля заходит на кухню, отстраняет Аската боком, берет в свои руки его сигарету и все, что происходит на кухне.
Руки Аската мелко трясутся.
Он прячет их в карман брюк и молча садится в углу курить вторую.

+7

3

► скриптонит - сливочное масло
Движения такие спокойные, ровные, будто механические. Поставить чайник. Завтрак. Еда не лезет в глотку. Перемыть всю посуду – чтобы ни единого пятнышка. Черное платье в пол выглажено до идеального состояния. Сумрачной тенью висит на ручке верхней полки, угнетающим напоминанием являясь боковому зрению. Расставить все предметы на столе с точностью до миллиметра. Застелить постель, еще хранящую тепло человеческого тела. Два раза прокрутить ключ в замке. Дернуть ручку. Закрыто.
В голове отчего-то совершенно пусто – нет никаких мыслей, словно кто-то внутри включил кондиционер на максимум, пока все не промерзло и не очерствело. Глаза, густо подведенные карандашом, бесстрастное выражение лица – ничто не выдавало чувств. Кроме плотно сжатых губ и большого количества сигарет, выкуренных за короткий промежуток времени. Сострадание делает человека слабым. Любовь оставляет человека беспомощным. На открытом пространстве гуляет ветер, мороз забирается под кожу, жгучими прикосновениями заставляет мелко дрожать, слезы прочерчивают неровные полосы на лице. Холод ли виноват? Жмешься поближе к Аскату, не выпуская его руки из коченеющих пальцев. На лицах присутствующих приторная маска грусти, они содрогаются в истеричном плаче, качают головой. Пустые разговоры. Пустые фразы. Слова сожаления срываются с их языков, они тычут соболезнованием под нос, норовят похлопать по плечу, сказать что-то наивное и бессмысленное. Хочется разразиться громким смехом, наблюдая за происходящим. Но ты стираешь влагу со своих щек, черное пространство деревянного ящика приковывает взгляд. Ловушка навечно.
Горсть земли летит в бездонную яму смерти, грязь забивается под ногти. В голове имена людей, которые заслуживают оказываться там больше Него.

Из темных углов комнаты в самую душу заглядывает страшное нечто, скалится светлой поверхностью мебели, тишиной засасывает в бездну. Нурлан тонет в твоих объятиях, опухшее от слез лицо оставляет свой мокрый след на ткани платья. Ни у кого нет времени утешать ребенка. Это ведь похороны – что в этом удивительного? Дети либо озирают круглыми глазами грустные лица, утопая в счастливом неведении, либо ревут навзрыд, давятся соплями и слюнями, осознавая весь ужас неизбежного. Ты садишься на колени и отстраняешь от себя мальчишку, с трудом находишь силы, чтобы подарить ребенку свои чувства.

Конечно, ничего не расскажешь Аскату. Конечно, мужчины тоже иногда могут плакать.

Понимаешь, что нужно что-то сделать. Что-то сказать. Чтобы смягчить привкус горечи, с каждым вдохом все больше оседающий на языке. Касаешься пальцем места в середине грудной клетки, самого центра, между рядами ребер. Он будет жить в тебе до тех пор, пока ты помнишь о нем. И всегда будет рядом – стоит только протянуть руку. Две фразы, навечно запечатленные на потертых страницах книг и сплошному пространству киноэкранов. Вряд ли это способно кому-то помочь, но надежда дарит людям облегчение. Светом в конце тоннеля озаряет путь.
Что-то меняется в дальней глубине глаз Нурлана, будто огромная серая тень поблекла и почти исчезла. Мальчишка разворачивается и быстрыми шагами направляется вон из комнаты, но у самой двери вдруг замирает и вновь обращается к тебе. Ты хмыкаешь себе под нос, губы замирают в полуулыбке.

Нет, Нурлан, дедушка больше не будет превращаться в волка в полнолуние.

Когда его торопливые шаги теряются в вытянутом прямоугольнике коридора, ты остаешься одна в пустоте спальни, бездумным взглядом упираешься в рисунок ковра. Отчаяние заржавевшими тисками сдавливает легкие. Невозможно дышать. Такая боль, что невозможно вытерпеть. В пору кричать изо всех сил, рвать в беспамятстве волосы и глушить рюмки одну за другой. Изорвать собственную кожу, спалить дом до самого основания. Бежать. В неизвестность, в бесконечный космос. Куда угодно. Выть на серебряный диск неба, излить ночному светилу душу, рассказать об урагане, поглощающем заживо всё существо. Такая боль сводит с ума.
Но вся она – не твоя. Аскат.

На кухне - хаос. Беспомощными механизмами люди замерли в нерешительности собственных движений. Словно десяток маятников - туда-сюда, этот ход не остановить. В воздухе пахнет жареным мясом, свежим хлебом и горькой скорбью. Тарелки передвигаются из комнаты в комнату чужими руками, будто попали в конвейер. Чертовы кошки уже не просто скребут, а в неистовстве вонзаются когтями во все живое. Живое. Аскату необязательно что-то говорить, необязательно встречаться с тобой взглядами, он может и вовсе с тобой не взаимодействовать никаким образом. Ты все понимаешь без слов, без лишних движений и расспросов. Сложно, когда буря внутри, когда всё не напоказ. Мужчины не плачут, так ведь, Аскат? Единственное, чем можешь ему помочь, - своим присутствием.
Забираешь эстафету кулинарных приготовлений в свои руки. Все движения сухие, лишенные эмоций. Что-то порезать, где-то что-то разложить по местам. Его мать уходит из кухни - здесь нечего больше делать. Сестра - Саида? - заходит за стаканом воды, нагружаешь ее ящиком алкоголя, а при виде страдальческого выражения ее лица наставляешь сверху еще несколько салатов.
- Справишься.
Тебе абсолютно плевать на нее и ее уважительные причины. Тебе вообще нет дела ни до кого в этой квартире, кроме возлюбленного казаха в углу. Больше ничего не имеет значения. Сейчас.

Скорбящие расселись за столом, все действо сосредоточилось в гостиной, оставив остальное пространство жилого помещения медленно умирать в тишине. Садишься к Аскату на колени, упираясь затылком в холод стены. В твоих руках - открытая бутылка водки, еще не успевшая лишиться своей целостности. Заливаешь ее себе в глотку, пуская пылкую горечь вниз по желудочно-кишечному тракту. Наблюдаешь за крохотным водоворотом бесцветной жидкости, заточенной в прозрачное стекло. Приглушенный звук разговоров, звон стопок и чье-то бормотание. Суета в соседней комнате. Капли воды, с монотонной ритмичностью ударяющиеся о раковину из-за того, что кто-то не до конца закрыл вентиль крана. Кажется, раздражает абсолютно всё. Кроме ровного дыхания рядом.
- Если ты швырнешь эту бутылку в стену, никто и слова не скажет. - Голос излишне тихий, хриплый, больше похожий на шепот. Люди всегда делают послабления для тех, кто кого-то потерял. Словно навешивают ярлык третьей группы инвалидности. Их руки связаны, а глаза слепы.

Ты можешь делать что хочешь, если тебе больно.
Слышишь, Аскат?

+7

4

Отец был верующим, но ненавидел чопорность, и от этого еще более странно видеть, как вся родня перешагивает через себя и отступает от традиций именно сейчас.
Женщины идут на кладбище. Русские друзья повторяют причитания из раза в раз, крепко вздыхают: упокой Господь его душу. Казахские дяди качают головами, когда Аскат сам расставляет на стол стаканы, которых не хватило. Женщины садятся за один стол с мужчинами. Рядом с большим казаном — плов дымится и наполняет гостиную жирным запахом баранины — стоят чаши с кутьей. Сваренный для русских друзей кисель слаще мусульманских угощений. Водка дрожит в выставленных вдоль стола бутылках, когда десятки ног ходят возле туда-сюда.

Бывшие одноклассницы отца кроткой кучкой заходят в ванную, чтобы помыть руки. Выходя, робко и косо смотрят на Аската, на Лилю, вяло улыбаются, когда мимо пробегает Нурик. Аскат смотрит прямо на них, но ничего не видит. Не видит старомодные прически, надетые зачем-то украшения, осыпавшуюся и не стертую тушь, сжатые бесцветные губы.
Морщинистые пальцы мнутся, сжимаются, разжимаются.
Твой папа был хорошим человеком, говорили они утром.
Аскат механически тупо смотрит вперед себя и кивает в ответ головой только сейчас.
Где-то в проходе мелькает Айдар. Полутьма коридора размывает его лицо, не дает увидеть, как он смотрит на Лилю, на Аската, на стоящую в близости бутылку «Холодного расчёта».

Саида тоже косится на Лилю: шипит, когда та вынуждает ее пойти к столу и что-то сделать самой.
Аскат даже не понимает, что. Не улавливает.

Пепел валится с сигареты на кафельный пол.
Казахские женщины за стеной переговариваются между собой на родном.
Сквозняк доходит до лодыжек, забирается под края брюк.
Аскат смотрит на свои руки; уговаривать себя, что промерз на кладбище, оказывается удобней, чем четко произнести у себя в голове

Нет.

Аскат смотрит на Саиду в упор. Поднимает подбородок и многозначительно молчит, даже не пытаясь защитить родную сестру.
Ведь родственники не должны участвовать в подготовке похорон, говорят злые глаза Саиды.
Ты что, не видишь? Я беременна! — фраза застревает в изломе полных лоснящихся губ, готовых раскрыться.
— Сходи, попей киселя.
Сука.
Саида — язва. Уходит молча, а в коридоре ловит одного из русских соседей и безо всяких объяснений вручает ему все, что дала Лиля.

Аскат наблюдает за происходящим, прислонившись затылком к боку холодильника. Дрожание металлической стенки отдается в голову и лопатки. Окурок обжигает пальцы.

Аскат пытается думать хоть о чем-нибудь, но у него не получается. Ему кажется, что мать скоро станет совсем прозрачной, а лицо Нурика раскраснеется еще больше и лопнет. Ему кажется, что звон посуды из соседней комнаты скоро заберется ему под кожу.
Серый полдень вяло перетекает в вечер. Скоро придется включить свет.
Даже если станет совсем темно — в квартире, в доме, в глазах, во всех их ебанных головах — Аскат не протянет руку и не нажмет на выключатель.

Лилины пальцы шуршат оберткой, пластиковая упаковка обрывками падает в пепельницу, Аскат методично давит и плавит ее окурком. Его взгляд надолго задерживается на почерневшем стеклянном дне, в размазанном пепле, изучает след маминой помады, оставшийся на мятом бычке в углу.
— Папе не понравилось бы.
Хотя бы один день за последние десять лет хочется вести себя нормально.
— Лиль.
Хотя бы один день Аскату больше всего на свете хочется быть таким сыном, которого отец пытался из него вырастить, стать хотя бы немного похожим на сына, которого такой отец действительно заслуживал. И если бы можно было отдать глаз, руку, сердце, всю свою жизнь на то, чтобы, вместо всех этих полузнакомых, размазанных людей-привидений, по квартире ходил отец, — Аскат бы отдал. Оторвал от себя и бросил прочь, лишь бы
— Я только сейчас всё понял.

Лишь бы.

Он вынимает из Лилиных пальцев бутылку, прикладывается к стеклянному горлу губами, глотает, сжимает губы. Руки стискивают хрупкое тело. Бледное лицо вжимается в плечо, занавешенное черным. Нос жадно тянет запах темных волос.
Аскат переводит взгляд и замечает крошки земли под краем ногтя.
Нутро переворачивает судорога.
Шумный вдох. Бесшумный выдох. Два глотка водки, сигарета. Ступор, граничащий с резким и оттого слишком болезненным пониманием происходящего.

Папы больше нет.
Если бы папа был здесь, он бы не позволил того, что происходит сейчас.
Айдар бы не отворачивался демонстративно от русских. Саида бы не хлопотала над жирным мужем, — ему, бедному, то жарко, то холодно, то вообще дайте кресло, а не стул, — который ее бьёт. Если бы папа был здесь, никто бы и не задумался, почему православные и мусульмане сидят за одним столом, почему женщины могут сесть вместе с мужчинами.
Имя теряется в казахском говоре за стеной, проглатывается вместе с водкой и хлебом.
Лицо исчезает в косых взглядах, растирается беспокойными пальцами о салфетки, теряется на фоне согнутых над столом спин.
В воздухе столько невысказанной злобы непонятно на кого и за какие грехи, что становится противно дышать.
Не то, что садиться за один стол.

— Пап.
Аскат спешно тушит недокуренную сигарету, убирает водку за чайник: сын показывается в коридоре. Неуверенными шагами, держа лицо книзу, он заходит на кухню. Маленькие детские пальчики заламываются почти как у взрослого, плечи сутулятся, горбятся.
— Баба сказала, что вам надо прийти. Там все сели, и тетя Саида… Она сказала…
— Нурик. — Мальчишка поднимает глаза, но смотрит не на отца, а на Лилю. Аскат понимает: ищет спасения. Ведь папа не должен знать, что он плакал. — Иди сюда.
Он протягивает свободную руку к сыну, приближает ребенка к себе и гладит влажные щеки тыльной стороной пальцев.
— Мы сейчас все придем, — когда Аскат обнимает сына и крепче прижимает к себе Лилю, он понимает, что не хочет никуда идти.
— А тетя Саида сказала передать, что…
— Кто твой отец? Саида? Никогда не слушай, что она говорит. — Аскат говорит с нажимом, но тщательно подбирает слова: он понимает, что о таком никому нельзя рассказывать. Даже Лиле.
— Почему?
— Потому что людям, которые ей верят, становится очень грустно, Нурик.

Сын пытается обнять их обоих, как это всегда делает Аскат, когда они втроем. Его глаза и щеки высыхают, когда он припадает влажным лицом в сгиб отцовского локтя.
В соседней комнате звенит посуда. Покатый живот Саиды въезжает в кухню.
Она начинает говорить на казахском. В словах Саиды — желчь и необоснованная злоба, иногда — ругательства. Не говорит — шипит: долго, отрывисто, чтобы не услышал никто, кроме сидящих на кухне, и не понял никто, кроме Аската.
— Прояви уважение, ты не в ауле, — говорит он сестре в ответ. Перед тем, как слишком уж быстро съебаться в темноту коридора, она по-русски и четко бросает через плечо:
— Отца хоть сегодня уважать начни.

Отредактировано Аскат Баймуратов (2018-02-16 22:32:14)

+5

5

Если бы было можно включить происходящее в рамки фильма, то кадр определенно бы тонул в черном цвете, а на заднем фоне играла бы музыка Людовико Эйнауди. Две тонких человеческих фигуры, запертые в собственном мире эмоций. Безмолвные губы, нашептывающие слова, которые зритель никогда не услышит. Жесты, оборванные в половине своего хода. Взгляды, о смысле которых, без должного контекста, можно только догадаться. Тень беспомощной улыбки, коснувшейся губ девушки. Острое, будто выцветшее от душевных переживаний лицо мужчины, почти сокрытое от воображаемой камеры. Макет-зарисовка для очередного драматического – или даже артхаусного – фильма. Оставленная на столешнице ложка, испачканная внутренностями салата. Капли воды, сложившиеся в небольшие лужицы. Черные крошки хлеба, забытые и ненужные. Не хватает лишь перегорающей лампочки, создающей колыхания света. Раз – и темнота. Точно такая же, что царит сейчас в головах всех пришедших. Тьма глупости ли, скорби? Цокот каблучков по поверхности пола. Еле различимый звук непонятного языка со вставками русского. Будто монотонное жужжание десятков насекомых, сквозь которое порой доносятся обрывки чужой речи. Тут, вероятно, должны быть титры.

Как жаль, что это не кино.

Что можно сказать человеку, который потерял близкого? Что такого можно произнести, чтобы хоть на миллиграмм уменьшить этот многотонный груз? Что сделать, что предпринять, изобрести? Помимо вычурной банальщины, оседающей на языке едкой серой пылью. Только вырвать свое собственное сердце, оградить его рамой из прозрачного стекла и тыкнуть пальцем: смотри, мол, оно всё - твое. Хочешь – изотри его в песок, заморозь и разбей на тысячи маленьких кусочков, облей его своими ядовитыми страхами, выставь на всеобщее обозрение. Можешь выбросить его на помойку, растоптать ногами или запереть в самом дальнем уголке дома. Подари его, продай, закопай в саду. Делай с ним, что пожелаешь.  Оно – лишь твоё. Только не отравляй себя тяжестью одинокого горя, не прячь печаль своих глаз, не заточай слова за крепко сжатыми зубами. Прошу. Скажи, что прячешь за линией ребер. Поведай, что скрывается в молчании. Вскрой все замки, разрушь стены замка. Вырой тоннель под неприступной грядой крепости. Протяни руку. Пожалуйста.

Не бойся говорить со мной, Аскат.

Твои пальцы следуют по плоскости его черепа,  в заранее обреченной на провал попытке только им известной тропой добраться до содержимого его разума. Гораздо легче просто ничего не чувствовать. Забыться в собственном эгоизме, утопать в его счастливом блаженстве. Где важен лишь ты один, где ничего не волнует и не тревожит. Чтобы, вовлекаясь в твою жизнь, люди медленно угасали, но это бы не имело никакого значения. Нет угрызений совести, нет кипящей от бессилия злобы.
Гораздо проще совсем ничего не чувствовать. Не знать мыслей, заполонивших голову того, кто никогда не обращал внимания на слухи. Того, чье душевное состояние порой гораздо важнее собственного. На чье имя откликаешься как на свое. Того, чьи истории знаешь лучше него самого. Того, кто уже давно рассмотрел тебя вокруг и насквозь.
Звук детского голоса заставляет картину перемениться: все нерекомендованное юному взгляду прячется и убирается подальше; меняются даже лица. Взрослые должны оставаться взрослыми – у них нет права на меланхолические порывы. Взгляд Нурлана – слабый, беспомощный, потерявший часть своего наивного очарования. Стыдливо используется в качестве посыльного. В груди плавно разгорается ярость. Рука мальчишки путается в складках твоего платья. От ощущения подобного семейного единства чувствуешь дискомфорт.  Выходит за рамки привычного. В твоей семье таких моментов просто не существовало. Словно тебя вдруг вырвали из пейзажа знакомого мира и по ошибке поставили на чье-то место. Чужое место.

Ctrl X. Ctrl V. Delete.

Вновь вздутый живот Саиды и незнакомый язык. Слова словно выплевываются в воздух, порционно и тщательно. Приглушенным голосом, чтобы было еще больше похоже на страшное проклятье. Не нужно знать казахский, чтобы понять, что в ее речи не было ничего приятного. Жесткий взгляд, опущенные вниз уголки губ, активно жестикулирующие руки. В твоей груди плавно разгоралась ярость, а лицо исказила насмешливая улыбка. Вся округлая и неуклюже передвигающаяся, Саида была похожа на толстую утку, норовящую укусить за лодыжку любого прохожего гостя. Ты изображала рукой ее заполненный мерзкой грязью рот и вместе с ней безгласно кричала на Аската, исследуя его лицо несуществующими глазами своей ладони. Даже когда ее бесформенное туловище гордо удалилось в спасительный хор голосов в гостиной, из головы никак не выходил силуэт ее разинутого в презрительном шипении рта.

Чертова сука.

Тяжелый вздох. Берешь Аската за руку, первая же выходишь из кухни, уволакивая за собой ее прелестную тишину. В этой комнате – какофония голосов. Звон вилок о тарелки на миг замирает, встречая вновь появившихся. Ловишь косые взгляды, на лице не дрогнул ни мускул. Чьи-то слова зависают в воздухе, и снова – оживленная болтовня и суета. Смело садишься напротив Саиды, упираешься в нее взглядом, терзаешь ее пухлое лицо, рассматриваешь ее неровные зубы, пока разговаривает с мужем. Подливает ему напитка, названия которого не знаешь, подкладывает еще плова, страстно шепчет проклятья ему в ухо. Старая женщина спрашивает тебя  что-то про ваши отношения, лишь мельком взглянув, не желаешь спасать ее от скуки своим ответом. Еда не лезет в глотку. Режешь и режешь куски жесткого мяса, пока они не превращаются в лоскутки темно-коричневого цвета. Ты понимаешь, что все это должно быть не так. Русские стыдливо молчат, когда за столом раздается казахская речь. Резкая, грубая. Потерянно, грустно улыбаются, заслышав знакомое имя. Прячут неловкость в нелепых разговорах со своими. Сплошной фарс.
Поднимаешь голову, заслышав знакомое шипение, пересекаешься с презрительным взглядом Саиды, она вновь что-то шепчет благоверному, стреляя злыми глазками в вашу сторону. Тяжелый вздох. Больше всего на свете хочется хлестко ударить ее по этому лоснящемуся, деланно важному лицу.  Запереть в узком темном ящике вместе с пресмыкающимися сородичами.
Раздражение огромными липкими комьями накапливается внутри. Оно заменяет собой кровь в венах, пробегает круг от кончиков пальцев до сердца. Тупая агрессия вызывает аналогичную тупую злобу, расходящуюся по телу, словно белесый, непроглядный туман. Ласково улыбаешься Нурлану, подаешь ему кусок хлеба. Острый носок чужих балеток с силой врезается в твои ноги. И снова. Усмехаешься. Наклоняешься над столом, тянешься за салатом, излишне картинно переворачиваешь полную еды тарелку на прелестные ноги Саиды, на ее прелестный выпуклый живот и прелестное платье. Соус темным пятном расходится по податливой ткани. Хмыкаешь.

- Держи вот, выпей киселя.

Заполняешь граненый стакан до краев. Ее истеричные возгласы, активные, трепещущие от ярости руки. Сосуд опрокидывается на ее полную молока грудь, заливает своей вязкостью ее чудесную смуглую шею.  Даже не собираешься извиняться. Саида выбегает из комнаты, садишься обратно на свое место. Намеренность твоих действий не скрылась ни от кого. Но тебе плевать. Вновь мучаешь мясо, уничтожаешь его так же, как и этот день для Саиды.
Запоздалое озарение вспыхивает бушующим огнем. Проходит через все тело и разрядом электрического тока ударяет в голову. Украдкой смотришь на Аската, протягиваешь под столом к нему свою руку, чтобы он взял ее в свою. Разговоры, после недолгого затишья, расползаются по комнате. Приготовленное исчезает в блюдах для подачи. С характерным звуком пустеют бутылки. Айдар удаляется вслед за сестрой. Хочется пристыжено прижать уши к голове и заскулить. Но совесть интересует мнение лишь одного.

Прости, Аскат.
Это не то, что следовало устраивать  на поминках твоего отца.

Отредактировано Лиля Сандакова (2018-02-17 13:03:30)

+3


Вы здесь » [районы-кварталы] » [сегодняшний день] » [папа посадил столько деревьев]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC